Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 19)

Сенька при мне пустил слух, будто в Кёнигсберге всякому солдату при вступлении полагается по кружке пива за счёт города, по старинному, мол, закону. К вечеру в это верил весь батальон.

Я снова помалкивал, не встревая в досужие разговоры, я помнил, что Кёнигсберг взяли без крови, и город на несколько лет стал русским, а великий философ Кант — подданным императрицы.

На третий день из замка пришёл приказ.

Выступаем в ночь, ротам быть готовыми к трём часам после полуночи, идти к замку Каймен, от него — к Кёнигсбергу, ружья держать заряженными, огня не жечь, вести себя тихо.

— Ну вот, — проворчал Федот. — Ночью только за одним к неприятельскому городу-то идут.

Я и сам так подумал.

Роту подняли в темноте, в самый холодный час, строились молча, без барабана, при свете звёзд, и светили они особенно ярко, как всегда бывает в сильный мороз. Над строем поднимался сплошной туман от людского дыхания.

— Заряжай, — негромко прокатилось по строю.

Я забил патрон, закрыл полку. Закоченевшие руки слушались плохо, и мы все только и ждали, когда нас уже отправят дальше.

По темноте мы шли пять часов, впереди — авангард с казаками, где-то сбоку тащилась артиллерия, ржали лошади, скрипели полозья, и больше никаких звуков, кроме топота сотен задубевших башмаков. От этого делалось не по себе, и идти ночью на крепость, которая считалась неприступной и могла больно огрызнуться, было откровенно страшно.

К предместьям, или форштадтам, если по-местному, вышли уже при свете дня. И встали.

Никто ничего не понимал. Пушки молчали, город молчал. Ни одного выстрела, ни одного барабана, ничего.

И только потом в городе зазвонили колокола. Сперва один, затем другой, потом трезвон начался во всех кирхах сразу, торжественный и праздничный, а мы стояли с заряженными фузеями и удивлённо переглядывались.

Вечером стало известно, что ещё накануне выступления в Лабиау приехала делегация от города и просила принять их под покровительство государыни Елизаветы Петровны, с сохранением прав и привилегий. Ключи от Кёнигсберга привезли туда же. Гарнизон из города Фридрих увёл ещё по осени, и магистрат справедливо рассудил, что тридцать тысяч штыков под городскими стенами это достаточный аргумент. Стены крепки, но защищать их некому, поэтому исход мог быть только один, и все тут хорошо знали, что бывает с городами после штурма, так что решили договориться по-хорошему.

И договорились.

В город мы вступали под звон колоколов. В Калининграде я прежде не бывал, как-то не довелось, так что теперь я, можно сказать, навёрстывал упущенное, занимался туризмом в составе организованной группы. За казённый счёт, мне ещё и доплачивали.

Местные бюргеры стояли вдоль улиц плотными рядами, в шубах и шляпах, глазея на нас с любопытством и страхом, городская стража у ворот отсалютовала нам ружьями, как своим. Из распахнутых окон выглядывали дети и девушки, разве что цветы и чепчики не бросали.

А я шагал с капральством и думал, что история всё-таки идёт своим чередом, раз уж город взят без кровопролития. Всё кровопролитие ещё только впереди.

На постой нас определили в две большие пустые конюшни в предместье, и мы, ко всеобщему счастью, снова ночевали в тепле. А потом 4-й Гренадёрский полк, Муромский и наш, Троицкий, определили на гарнизонную службу, охранять то, что мы после штурма должны были грабить.

Пива, как обещал Сенька, солдатам так и не налили.

Глава 11

Жители Кёнигсберга вели себя совсем не так, как обычно ведут себя жители захваченных городов, и это меня удивляло. На следующий же день в городе отслужили благодарственный молебен, а ещё через день весь город торжественно присягнул на верность Елизавете Петровне, в день рождения короля Фридриха. Славный вышел подарок.

Болтали, что генерал Фермор хотел идти дальше, к Данцигу, развить успех, но без высочайшего дозволения отправиться не смел и теперь ждал курьера из столицы.

А мы ждали новых приказов.

Нашему полку выпала честь нести караульную службу в городе, и пока остальные полки отдыхали в тёплых квартирах и гуляли в городских кабаках, мы тянули лямку на морозе.

А охранять тут было что, и не только пороховые погреба. Склады с обмундированием, магазины с провиантом, замок, в конце концов. И каждый хотел половить рыбку в мутной воде, чтобы свалить пропажу, например, городской казны, на вошедшую в город армию. Порядок поэтому должен был быть железный.

Мне, слава Богу, стоять с фузеёй на плече уже не приходилось, как командир капральства, я заступал разводящим, что в какой-то мере легче и проще, чем служба часового.

Так что у меня хватало времени поглазеть на Кёнигсберг. И во время обходов караула, и в свободное время. Офицеры предавались пьянству и разврату в обществе местных красавиц, особенно усердствовала гвардия, солдаты старались не отставать, пусть и в меньших масштабах. Унтер-офицеры, вроде нас, пытались поддерживать порядок в подразделениях. Или хотя бы видимость порядка.

В общем, работы хватало.

А ещё за время пребывания в Кёнигсберге я понял одну важную вещь. Воровство уровня пехотной роты — это ерунда на постном масле. По-настоящему большие дела делаются здесь, на уровне генерал-губернаторства, абсолютно законно с виду, но порочно по сути. Бумаги, переписанные тогда в цейхгаузе с Иванычем теперь казались мне детским лепетом.

Моё капральство поставили охранять склад с провиантом.

Армия готовилась к летней кампании 1758 года, и провизию с фуражом активно закупала, и тут крутились такие суммы, что украденные сорок кафтанов по сравнению с этим казались просто смешным недоразумением.

Самое смешное, что я всё это видел, но совершенно не знал, что с этим делать.

— Гаврила Игнатьич, ты хоть подскажи, как быть, — попросил я, заглянув в ротную канцелярию к нашему фельдфебелю вечером после караула.

— Ты о чём, Вася? — не понял он, разбирая ведомость.

— Рамзай моё капральство поставил склады с провизией охранять, — сказал я. — Воруют там, я тебе скажу, так, что я только диву даюсь.

— Мешками выносят, что ли? — нахмурился Климов.

— Не… Со складов-то и муха не вылетит, мои ребята службу знают, — сказал я. — Я про интендантов. Мутят они тут… А я и не знаю, чего делать-то, обкрадывают же нас. Аж зубы скрипят…

Климов пожал плечами.

— Тебе-то что? Ну заработают они с местными купцами, и чего? Это ладно, когда интендант — пройдоха, куда хуже, если интендант — простак, — сказал он. — Тогда весь полк в обносках ходит и гнильём питается, уж поверь старому.

Ушёл я от него в дурном расположении духа, потому что возразить было нечего, а согласиться я не мог.

Логика была простая и многим близкая, пусть лучше вор наверху будет сыт, и нам перепадут крохи, пусть тащат, лишь бы полку доставалось. Так рассуждали многие, и были по-своему правы.

Но я всё равно начал копать. Просто потому что иначе не мог.

Началось всё с того, что мне в руки случайно попал акт на списание. Я стоял в карауле разводящим, ждал смены у весовой, и ко мне подошёл писарь провиантской комиссии, молоденький, замёрзший, с папкой под мышкой, и попросил огоньку прикурить. Огниво с кремнем есть у любого солдата, так что я дал, а пока он возился со своей трубкой, папка выскользнула у него из-под мышки. Я поймал раскрывшуюся папку, помог собрать разлетевшиеся бумаги. Некоторые успел прочитать.

«Списать на естественную усушку и утруску против принятого числа семь сотых доли».

Семь процентов, если выражаться понятным языком.

Я вернул папку писарю, забрал своё огниво и до конца караула думал только об этих семи процентах.

Нормы усушки для меня оставались тайной, я понятия не имел, сколько положено списывать. Рожь в амбаре сохнет, это правда и от этого никуда не деться. Крысы едят, из мешков просыпается, теряется. Но семь процентов это явно перебор, когда зерно приняли на месте, свезли за версту от пристани и разместили в каменном магазине под замком и охраной. В один-два процента я бы ещё поверил.

Разница на списание, допустим, пять процентов. От партии в двадцать тысяч четвертей это, если по местным ценам, около полутора тысяч рублей, за одну бумагу. Без единого нарушения. Всё законно, комар носа не подточит.

С этого дня я начал подмечать.

Разводящему делать это было легко. Разводящий обходит посты, у ворот, у пристани, у весовой, никто его не гонит, потому что он там по службе, наоборот, я сам пользовался данной мне властью. Я слушал, считал подводы, запоминал лица и имена. Вечером, сменившись и вернувшись на квартиру, записывал всё в толстый гроссбух, купленный по случаю на базаре.

Гроссбух этот я даже не прятал, он лежал в моём ранце посреди других вещей. Во-первых, никто из артели не посмеет лезть в ранец капралу. Во-вторых, писал я латиницей, точно как смски на заре распространения мобильных телефонов. Тут и по-русски немногие могли читать, а транслит для всех выглядел сплошной абракадаброй.

За три недели караулов сутки через сутки я заработал хронический недосып и исписал гроссбух на треть.

А кроме того, успел поругаться с Ерёмой из-за очерёдности караулов, помирить Сеньку с остальной артелью и дважды отправить Никифора чистить нужники, потому что он дважды оставил пост, всего на минуточку, по его словам. Служба шла своим чередом, и никому в капральстве не было дела до моего гроссбуха.