Геннадий Борчанинов – Капралъ (страница 18)

— Чего хотел-то? Видел я, прямиком сюда ты шёл, — покосился Иваныч.

— Так узнать хотел, нету ли вещей у тебя тёплых, а то куда это годится? — сказал я. — Из наших, вон, один только Трифон не мёрзнет.

— Нету, Вася, нету. Обещались полушубки да рукавицы привезти, да толку с тех обещаний, — покачал головой старик. — Авось к весне привезут.

Я, конечно, понимал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но снабжение армии это дело интендантов, а не самих солдат.

— Может, купить где можно? — спросил я.

— Вестимо, — закивал Иваныч. — Вон, в хвост колонны пожалуйте.

К маркитантам и остальному сброду. В том числе там был тот самый Шлёма. Собственно, вот и повод немного с ним пообщаться.

— Токмо сегодня не ходи, — сказал Иваныч. — В первый день оно заметно шибко. Потерпи маленько, ребята-то, вон, терпят.

Замечание резонное, и первые два дня я не ходил никуда, а занимался тем, чем и должен заниматься капрал на марше, то есть, считал по головам, подгонял отстающих и следил, чтобы никто не садился замерзать насмерть.

Эту истину приходилось вколачивать всю дорогу, сел — считай, замёрз и помер, и я повторял это на каждом привале. Хоть приседай, хоть руки под мышки суй, хоть кругами ходи, а останавливаться не смей.

Старики только кивали, ничего нового я не изобрёл и не внедрил.

А на третий день всё равно один из молодых остановился и присел отдохнуть, не наш, из второй роты. Отстал на переходе, привалился в стожок и уснул. Нашли через час, уже окоченевшего, и умер он, судя по всему, тихо и спокойно, лицо было мирное и безмятежное.

Даже похоронить его не смогли, земля промёрзла так, что лопаты и заступы от неё отскакивали. Вместо этого оставили его в сарае у местного, вместе с двумя такими же бедолагами из второго батальона, с наказом похоронить по весне. За деньги, само собой, и латыш деньги взял, пересчитал и спрятал, не говоря ни слова. Полковой батюшка отслужил торопливо, мы с минуту постояли на морозе, стянув треуголки, да и пошли дальше.

За весь поход такое случилось ещё четыре раза. У троих солдат в роте почернели пальцы на ногах, ещё один отморозил уши.

Никто, ни один человек в полку, этому не удивился. Ни его высокоблагородие премьер-майор Рамзай, флегматично смотрящий на бредущих солдат с высоты седла, ни капитан, ни фельдфебель. Ни даже солдаты. Нормальная убыль, обычная цена зимнего перехода. Приказ выйти зимой был совершенно правильный, и это я отлично понимал, Фридрих оставил Восточную Пруссию в полной уверенности, что зимой сюда никто не полезет. А мы вот полезли. Замысел был блестящий.

Вот только платить за это приходилось замёрзшими мужиками и отмороженными носами. С другой стороны, лучше уж десяток закоченевших трупов сейчас, чем десять тысяч погибших от картечи весной.

На четвёртый день я пошёл-таки к маркитантам.

Их табор, как обычно, шёл в хвосте колонны, и тут никто от холода не страдал. Одевались все по погоде, и мужики, и бабы, и дети, шум стоял такой, как на Красной площади в базарный день. Это была самая оживлённая часть во всём полку. Пара десятков возов, саней, крытых рогожей и шкурами, дым от костров, гомон на четырёх языках, собачий лай, детский смех. Две бабы торговали горячим сбитнем прямо с саней, мальчишка лет десяти сноровисто разливал его по солдатским кружкам. Я не удержался, выпил горячего, чувствуя приятную истому, растекающуюся изнутри. Кругом пахло табаком, дымом, жареным мясом. Солдаты толклись тут же, приценивались, покупали, продавали, спорили, кто-то был уже выпивший.

Шлёму я нашёл почти сразу же, стоило лишь немного пройтись по округе.

Был это маленький юркий мужичок в шубе на три размера больше и лисьем треухе, натянутым по самые брови, он деловито раскладывал на откинутом борту телеги свой нехитрый товар — иголки, нитки, табак, кремни и огнива, пуговицы, мыло, сушёные яблоки и тому подобная копеечная мелочь.

— День добрый, — поздоровался я.

— И вам здравия, господин капрал, — ответил он, не отрываясь от своего занятия. — Табачку? Хороший табачок нынче, не как в тот раз.

— Не курю, — хмыкнул я.

— И правильно делаете, господин капрал, — быстро ответил он. — Мыло есть, хорошее, немецкое. Нитки, иголки, пуговки, всё, что в походе солдату надобно…

— Рукавицы нужны, — сказал я.

Шлёма поморгал секунду, а потом горестно вздохнул.

— Ой, рукавицы? Рукавиц таки нет, — ответил он.

— А у кого есть? — спросил я.

— Ой, кабы мне знать наверняка, господин капрал… — притворно вздохнул он. — Я простой скромный человек, торгую иголками…

Я прислонился плечом к его телеге и сложил руки на груди.

— Тимофей Иваныч про тебя говорил, — тихо сказал я.

Шлёма на миг остановился, а затем принялся дальше раскладывать иголки по ранжиру.

— Господин каптенармус — уважаемый человек, — сказал он. — Мы с ним посидели, поговорили за жизнь. Хороший был разговор, ни к чему не обязывающий.

— Конечно, — сказал я.

— А вы, господин капрал, тоже поговорить пришли? — спросил Шлёма.

— Нет. Рукавицы купить, — ответил я.

Он посмотрел на меня, очень внимательно, словно пытаясь разглядеть, что я за человек.

— Вон тот возок, крайний, — Шлёма показал рукой. — Иоганна спросите, скажете, что от меня. Только сперва цену узнайте, а уже потом говорите, что нужно вам.

— Я бы лучше у тебя купил, — сказал я.

— Я, господин капрал, торгую иголками, а не обмундированием, — сказал Шлёма. — Иголки, ежели их найдут у меня, никого не удивят.

Я хмыкнул и отошёл прочь, обдумывая эти слова. Нет, слова его ни к чему не обязывали и ничего не доказывали, но я не спрашивал, почему он не торгует вещами, я спрашивал о другом. Шлёма ответил на вопрос, который я не задавал напрямую.

Иоганн оказался долговязым сухим немцем, мрачным и молчаливым, выбритым до синевы, и свой товар он держал не на виду, а под рогожей, откидывая её ровно настолько, чтобы покупатель увидел требуемое, и не более того.

Лишних вопросов он не задавал, ему оказалось достаточно, что мне нужны рукавицы, и что я от Шлёмы, так что он спокойно продемонстрировал товар. Было тут всё, чего недоставало в полку, полушубки, тулупы, рукавицы на меху, шерстяные варежки, валяные колпаки под треуголку, толстые зимние чулки, одеяла и всё прочее, что необходимо солдату на морозе.

Полушубок у него стоил четыре рубля.

Мне сперва показалось, что я ослышался. Четыре рубля. При том, что солдат в год получал семь с копейками, и это до вычета на мундир, амуницию, артельный котёл и прочее, а на руки оставалось не больше двух. Два годовых жалованья за один полушубок. Длинный тулуп стоил шесть рублей. Три жалованья.

Рукавицы, простые, шерстяные, крупной вязки, за которые в любой русской деревне попросили бы пятак, у Иоганна стоили полтину.

— Дорого, — хмыкнул я, покручивая в руках пару варежек, которая едва ли проживёт один сезон.

— Мороз, — пожал он плечами. — Можно в долг. Ну или не покупай.

Возразить было нечего. Он не обманывал, он назначал ту цену, которую хотел, потому что только он один торговал тёплыми вещами. Кто-то заплатит и четыре рубля, и шесть, потому что лучше уж заплатить, чем свалиться и замёрзнуть насмерть. И что-то мне подсказывало, что у других маркитантов никаких тёплых вещей не найдётся. Картельный сговор, как он есть.

Я взял одни только рукавицы, одну пару, себе лично, и отдавая деньги, чувствовал себя невероятно паршиво. Тридцать пар, на всё капральство, купить я не мог, столько денег у меня не было. Купить можно было только себе, и в этом был весь смысл. Чтобы каждый купил только себе, а остальные смотрели и завидовали, а потом бежали покупать тоже. Или брать в долг, под процент, например. Схем по сравнительно честному отъёму денег у населения здесь тоже имелось великое множество.

Уже уходя и натягивая новые рукавицы, я обернулся и внимательно посмотрел на его возок.

— Кстати, а полушубки-то откуда? — будто невзначай обронил я.

Иоганн посмотрел на меня холодным рыбьим взглядом.

— Куплены, — сказал он равнодушно.

— А где?

— У продавца, — сказал он и опустил рогожу.

Рукавицы тем же вечером пришлось отдать Егорке, не то он рисковал остаться без пальцев, руки у него уже пошли пятнами. Егорка отказывался, но я приказал, а себе я намотал на кисти чистые портянки, точно боксёрские бинты.

К Лабиау вышли на восьмой день.

Городок это оказался маленький, с орденским замком, каналом и мельницей, и со всех сторон к нему сходились полки, обозы, казаки, артиллерия, поля вокруг города покрылись шалашами и солдатскими костерками до самого горизонта.

Троицкий пехотный полк встал в чистом поле, и мы принялись ждать дальнейших приказаний, пока генералы совещались в замке. Фермор, Румянцев, Салтыков, фамилии передавались из уст в уста, так что каждый знал, кто совещается, но никто не знал, о чём именно. Зато слухов и предположений было полным-полно.

— На штурм пойдём, ей Богу, — уверенно говорил Федот, грея озябшие руки в пламени костра. — Обозный сказывал, лестницы уже вяжут.

— Какие к бесу лестницы, там вал каменный в сорок сажен, — возражал Григорий. — Плевком тебя с той лестницы скинут.

— А я слыхал, король ихний сюдыть идёт уже, а с ним сто тыщ войску, — встревал кто-то из молодых.

— Ага, на слонах верхом.

За два дня в поле слухов народилось столько, что перестали верить даже в правдивые сведения. Кто-то говорил, что будем штурмовать, кто-то настаивал, что Кёнигсберг мы обложим и обойдём, чтобы идти дальше на Берлин. Мирные переговоры, прусский король помер, жив, попал в плен, идёт с войском, нас вернут на квартиры в Курляндию, в Россию. Что жалованье нам назначили вдвое обычного, и будто бы даже указ читали, только в соседней дивизии.