Геннадий Башунов – ТРОЕ ОТВЕРГНУТЫХ (страница 34)

Эту зиму они не переживут.

Что-то мягкое уткнулось ей в лицо. Земля. Она упала на землю. Какой-то жалкой частичкой сознания Сильгия понимала, что сейчас её лицо разлагается вместе с землёй, но так будет даже лучше. Кость чиста. Кости нет дела, изуродовал ли кто-то твоё лицо при жизни.

Силы совершенно покинули её. Но она и её не рождённое дитя станут новым ростком, посаженным в эту проклятую землю. Её рука ещё впивается в вонючую грязь, её кровь ещё струится по разлагающимся венам.

Когда-то… давным-давно… ей говорили, что она прекрасна как цветок…

Сейчас она врастёт костяным цветком в отравленную землю.

«Прощайте…».

Сильгия уже не слышала безумный крик боли и отчаянья, когда Урмеру понял, что она умерла и что сделала перед смертью.

Глава двенадцатая. Тяжёлые потери

Могильщику редко снились сны. Пожалуй, за последнее время он мог бы припомнить только два случая — морок, насланный карликом, и кошмар, привидевшийся ему во время прошлой ночи. И тот и другой сны можно было объяснить только магией.

Нет, конечно же, раньше сновидения часто приходили к нему. Туманные, тянущие сны, в которых он видел забытых наяву родителей. Угрюмые сновидения, бывшие скорее продолжением тяжёлых тренировок. В них Велион раз за разом проходил полосу препятствий или на свиньях учился резать глотки людям, привыкал, сложившись в три погибели, прятаться в таких местах, куда взрослому человеку на первый взгляд даже не втиснуться. И если сны про родителей перестали приходить к нему ещё в школе убийц, то кошмарные тренировки возвращались ещё долгие годы.

Были и обычные бредовые сны, не несущие в себе никакого смысла, они сняться всем и всегда.

Но. Стоило Велиону стать могильщиком, как сны начали исчезать. Он всё чаще и чаще, засыпая, проваливался в черноту, пока это не стало для него нормой. Редко, очень редко, после каких-то особенных случаев сны приходили, но бывали скоротечны и всегда заканчивались той же чернотой, будто чёрная кожа перчаток душила их. Перчатки словно выпивали сновидения, об этом говорили многие могильщики.

А тут уже второй сон подряд. Он пришёл внезапно, когда Велион ещё лежал в полусне, уставший, раздражённый от боли в боку и носу. Могильщик ещё чувствовал, как к его правому боку прижималась Хория, показавшая неожиданную сноровку в постели. Он ещё раздумывал о том, как ему достать и разговорить чёртового мага…

… но в то же время он уже брёл по мёртвой, усыпанной пеплом равнине. В лицо могильщику дул холодный пронизывающий ветер, от которого не спасала даже надвинутая на лоб шляпа. На безрадостной серой пустыне не было ни бархана, ни камня. Слезящиеся от мелкой пыли глаза могли различить только туманные очертания гор, чей чёрный абрис едва вырисовывался на фоне закрытого высокими тучами неба всех оттенков серого. На небе не было ни солнца, ни луны, но кое-где брюшину той или иной тучи будто что-то освещало, словно само невидимое небо просвечивало сквозь тонкое место.

Ни луча солнца, ни света костра, ни всполохов пожара, не говоря уже о тёплом свете окна. Единственным ориентиром оставались горы, и могильщику не оставалось ничего другого, кроме как идти к ним.

Одинокий странник увязал в пепле по щиколотку. Каждый шаг давался с большим трудом, и дело было не только в ветре или увязающих ногах. Могильщик делал буквально свои первые шаги, неуверенные, как у малого дитя, короткие. Он старался не упасть, так как знал — если упадёт, утонет, рассыплется в пыль, станет частью равнины. Об этом говорили истлевшие останки других, тех, кто шёл по пеплу ранее — их истончившиеся серые кости торчали среди равнины то тут, то там. Стоило могильщику наступить на такую кость, как она рассыпалась в прах, едва отличимый по цвету от ровной пыльной поверхности. Образовавшуюся горсть костяного праха уносил ветер.

Могильщик повернулся назад, чтобы посмотреть, куда ветер уносит прах, но позади была всё та же серая равнина. И ни следа. Промораживающий до костей ветер заносил следы так быстро, что вздумай могильщик вернуться на то место, где был минуту назад, он бы заблудился. Оставалось только повернуться к горам и шагать, шагать, шагать…

В какой-то момент он увидел нечто, подминающееся над поверхностью пепла. Приблизившись, могильщик понял, что это свежий скелет. Пепел уже пожрал плоть покойника, превратил в пыль, ветер унёс её, но костяк пока не рассыпался. Взяв череп в руку, то ли затянутую в чёрную кожу перчатки, то ли сросшуюся с ней, могильщик понял, что знал когда-то этого человека. Это было давно, очень, в том далёком прошлом, когда могильщик ещё был человеком и умел многое, не только шагать и щуриться.

Когда он мог испытывать эмоции. Сейчас всего чувства унёс ровный ветер, унёс вместе с пылью, пеплом, прахом, унёс куда-то на другой край этого огромного пустыря.

Человека звали Шрам, могильщик знал это. Откуда — ответа не было. Возможно, он уже проходил здесь, когда Шрам брёл по этой же серой пустыне. Возможно, они встретились и какое-то время путешествовали вместе. Скорее всего, Шрам далеко не первый, с кем могильщик брёл по равнине из праха. Но сейчас от него не осталось ничего кроме имени и скелета.

— Он уже там, — сказал кто-то.

Обернувшись, могильщик увидел человека в лохмотьях, указывающего куда-то в сторону гор. Лицо мужчины закрывала костяная маска с грубо вырезанными, скорее даже выломанными, глазными отверстиями. Зато рот резчик выполнил искусно, он будто менялся, едва различимо для взгляда. На рот маски выползала то гримаса боли, то счастливая улыбка, то безумное в своей поглощающей пустоте безразличие.

— Тебе нужно в другую сторону, могильщик, — сказал человек в маске, подбирая череп Шрама.

— Там некуда идти.

— Есть, ты просто ещё не знаешь.

— Там ничего нет.

— Есть, могильщик, есть. — Человек в маске презрительно дёрнул плечом в сторону гор. — Туда ты всегда успеешь. Главное найти что-то там.

Могильщик повернул голову назад. Странно, но ветер, дующий ему в лицо, только усилился, он слепил, из-за набежавших на глаза слёз серая равнина и серые тучи смешались воедино.

— Там ничего нет, — повторил могильщик.

— Есть. Ты просто разучился видеть. Вот, посмотри.

Человек в маске швырнул череп в ту сторону, куда смотрел могильщик. От удара кость рассыпалась в прах, и ветер унёс его. Но могильщик запомнил место, куда упал череп.

— Вот видишь. Сначала научись различать хотя бы что-то.

— Там нет ничего кроме праха.

— Возможно, ты прав. Но среди этого праха так много всего, что ты даже представить себе не можешь. Из праха восстают целые цивилизации.

— Чтобы вновь обратиться в прах, — возразил могильщик.

— И так тоже бывает, — согласился человек в костяной маске. — Но не всегда.

— Что я там найду?

— Это уже зависит от тебя, могильщик. Посмотри на меня.

Могильщик повернулся к человеку в маске. С ним происходили странные метаморфозы. На поверхности кости вырастали клочки и полоски мяса и кожи. Пока что они безвольно болтались от ветра, но уже начинали постепенно срастаться, формирую смутно знакомое лицо. Узкий нос с горбинкой, тонкие губы, впалые щёки, высокий лоб, копна чёрных волос.

— Видишь, у меня ничего не было, я потерял всё. И потерялся на этой равнине, как и ты. Но я что-то нашёл для себя. Хотя бы новую маску. Кто знает, что она даст мне?

Человек в маске махнул могильщику на прощание и пошёл куда-то, держа горы по правую руку от себя. Могильщик же развернулся к чёрным вершинам спиной и побрёл туда, где на поверхности пустыни ещё можно было различить более светлый слой праха.

— Я иду по костям, — сказал могильщик в пустоту, но не получил никакого ответа. — Разве я могу так делать?

Ответа не по-прежнему не было, и не будет никогда. Могильщик ссутулился и, поглубже надвинув шляпу на лоб, пошёл к своей цели.

Если идти в эту сторону, ноги вязнут куда сильнее…

…Могильщик ещё спал.

Он лежал на скамье, на которую было брошено овчинное одеяло. Рядом сидела Хория. Она была голой, как и в тот момент, когда они уснули вместе. Её острые груди вздымались от тяжёлого дыхания, соски набухли от возбуждения. Дочь хозяина таверны ласкала себя левой рукой, а правая её ладонь лежала в складках одеяла. На внутренней поверхности её бёдер засыхало семя, по подбородку стекала кровь.

— Ты чужой здесь, — сказала девушка, растягивая рассечённые губы в широкой улыбке. Её рот был полон крови, медленно сочащейся из разрезанного пополам языка. — Мы не любим чужаков.

Она наклонилась к могильщику. Невесть откуда в её правой руке появился узкий нож. Должно быть, она прятала его в одеяле.

— Все чужаки должны умереть, — прошептала Хория на ухо могильщику.

Она подняла нож. Могильщик внутренне сжался, но был не в силах помешать удару — тело не слушало его.

Нож опустился… в алчно подставленный под удар рот Хории. Она вогнала его так глубоко, как могла, и упала, уронив лицо на грудь могильщику. Кровь заструилась по его телу, полилась на одеяло. Хория хрипела, стискивая в агонии бёдрами свою правую руку…

Велион проснулся. Нет, не от того, что Хория истекала кровью на его груди. Девушка, как и во сне, сидела рядом, и ласкала себя левой рукой. Но в правой её руке был член могильщика.

— Доброе утро, — сказала Хория, растягивая губы в улыбке.

Шрамы на правой щеке не давали ей улыбнуться широко, и выходила скорее кривая ухмылка. Но ничего зловещего в этой ухмылке не было.