Геннадий Башунов – Продавцы грёз. Том второй (страница 44)
Глава шестьдесят пятая
Паршивые сны мне снились и раньше, но этот выделялся даже на фоне того горячечного бреда, что виделся мне во время осенней лихорадки.
Я брел по узкой выбитой дороге. Была ночь, но лунного света оказалось достаточно, чтобы узнать эти места: мы проехали здесь с Силией три дня назад. Меня шатало, левая нога, фактически, волочилась, но я продолжал идти. В голове не было ни одной мысли. Странно, но это будто бы вовсе и не моя голова. Казалось, что я был незваным гостем здесь, пленником чужого тела, но его хозяин не знал о моем присутствии.
Я слышал лишь свое хриплое дыхание да шаркающие шаги. Не чувствовал боли, хотя израненное и истощенное тело должно было не то что болеть — оно все являлось мешком из костей и мучений.
Я шел.
Впереди горели костры. Полдюжины, не больше. Вокруг них стояли телеги, паслись тягловые волы, прогуливалась тройка часовых, остальные же обитатели лагеря давным-давно спали. Их дыхание, храп, ворочания ворвались в мою голову на несколько секунд и тут же исчезли, будто кто-то выключил звук, оставив лишь мой хрип и звуки волочащейся походки. И было-то их немного, едва полсотни человек. К ним я и шел. Добыть еды? Передохнуть? Услышать перед смертью человеческий голос? Не знаю. Я шел.
Один из часовых заметил меня за пару сотен метров до лагеря.
— Стой! Кто такой?
Я не ответил. Пересохшее горло не могло издавать других звуков кроме сипения пересохшего горла, вырывающегося вместе с дыханием.
— Я буду стрелять!
Я не отвечал. И в голове по-прежнему не было ни одной мысли.
— Погоди! — окликнул заметившего меня часового другой. — Может, это кто из наших?
— Или работорговцев. А ну, назовись, ублюдок!
— Работорговцев мы бы увидели за пару километров, — сказал третий. — Эти уроды в последнее время никого не боятся.
Странно, ведь я не должен был слышать их голосов: часовые, собравшиеся у края лагеря, переговаривались тихо. Но было такое чувство, будто они говорили у меня над ухом.
— Да он едва жив, — заметил второй. — Говорю же, кто-то из отставших. Или просто бродяга.
— И что же? Пустим его обратно? У нас и так жрать нечего.
— Убьем, — буркнул третий. — Только взглянем, кто.
— А если это Сивый? — хмыкнул второй. — Или твой гребаный свекор? Хватит духу убить его прямо в лицо?
— Хватит. Даже если это мой гребаный свекор. Но если это кто-то из наших… и у него хватило сил дойти досюда… мы хотя бы сможем его по-человечески похоронить.
— Твоя правда, — проворчал первый и горько сплюнул на землю.
— Симни, обойди лагерь и как следует осмотрись. Стоим тут, как идиоты, и пялимся на несчастного ублюдка, а мы, мать вашу, все-таки на посту.
— Да… — уныло протянул первый. — Ставлю банку тушенки на то, что он не дойдет.
— Домашней? — оживился второй.
— Конечно. Я что, совсем идиот покупать у горожан их говно? В ихней тушенке только шкура да жир.
— Я в деле. Говорю, что дойдет. Кан, разнимай.
— Симни, иди уже, — прошипел третий часовой, но когда первые два ударили по рукам, все же разнял их пожатие.
Когда до лагеря оставалось десятка два шагов, моя левая нога подломилась, и я тяжело повалился на землю. Ударился подбородком так, что клацнули зубы, прикусил язык, из легких вылетел весь воздух. Я разинул рот, судорожно пытаясь вдохнуть, заскреб по земле руками, пытаясь хотя бы привстать, но сил совсем не осталось. Тогда я прижался правой щекой к земле и уставился в одну точку. Я даже не видел часовых, для этого нужно было повернуть голову, но, кажется, и на это мое истерзанное тело оказалось неспособно. Я просто лежал и тупо пялился куда-то в пустоту.
— И что, подойдем? — спросил второй, предварительно грязно выругавшись и припомнив банку с тушенкой.
— Я подойду, — ответил третий, — ты смотри по сторонам. Вдруг это все-таки какая-то ловушка.
Я слышал его шаги. Слышал, как он присел ко мне и повернул мою голову. Увидел его лицо, покрытое шрамами и ямками от перенесенной в детстве оспы, которые не могла скрыть даже густая борода.
— У… х-х-х-а… — вырвалось из моего рта.
— Ты не наш, — сказал Кан.
— Х-х-х…
— Что? Воды тебе дать? Еду даже не проси, переводить не стану, тебе и так крышка, парень.
Он наклонил ко мне свое уродливое лицо. И в этот момент я впервые за весь сон почувствовал…
Ненависть.
— Убери… — вырвалось у меня. Голос был чужим. Не слышал его никогда в жизни.
— Что-что? — переспросил Кан, склоняя свою голову еще ниже.
— Убери… от… меня… свои… грязные… лапы… всратый… ЛЮДОЕД!
Моя правая ладонь нащупала ставшую уже привычной рукоять на поясе.
— Что ты?.. — начал было часовой, но он не успел договорить.
Я упер ствол лучемета ему в живот и нажал на гашетку. Жертву прошило насквозь, в ноздри ударил запах горелого мяса и дерьма.
— ГРЕБАНЫЕ ЛЮДОЕДЫ! — взревел я, брызжа слюной, и на этот раз каждый звук отдавался болью в моем воспаленном горле.
Они очутились в моей голове в одно мгновение. Трусливо прячущийся в лесу Халн и беснующийся в белом домике Мерген. Все дети в их общем отражении уже были мертвы, а Халн и Мерген ненавидели друг друга и хотели убить, но не могли решиться сделать это.
Вместе с ними ко мне пришло четкое осознание: все происходящее — вовсе не сон.
Откуда-то появились силы. Должно быть, ненависть заставила их оторвать от земли истерзанное тело. Встать на ноги, хотя левая, определенно, была сломана. Поднять лучемет…
Я видел все их глазами. Глазами безумца, потерявшего контроль над своим разумом. Безумца, которого сломила чужая воля. И эта чужая воля хотела только одного.
Убивать жителей материка. Всех «гребаных людоедов».
Раненые и обожженные волы разбегались с диким ревом, но большинство, рассеченное пополам и сожженное до костей, осталось лежать бесформенными грудами. Повозки загорались одна за другой, горел большой тент в центре стоянки. Мертвы были часовые, не успевшие выпустить ни одной пули. На весь лагерь хватило четырех долгих лучей, от которых рукоять лучемета раскалилась так, что ладонь прижарилась к ней.
Все было кончено всего за минуту.
А потом запал ненависти иссяк. Кончились силы. Тело, истерзанное безумцем Халном и сведшим его с ума Мергеном, фактически, перестало слушать их. Оно рухнуло на землю, как подкошенное.
Но оставшихся крох жизненной энергии в нем хватило, чтобы выполнить последнюю волю Мергена. Убить последнего «проклятого людоеда».
Тот, что когда был Халном, прижал раскаленное дуло лучемета к своему левому глазу и нажал на гашетку.
* * *
Силия проснулась одновременно со мной. Сжалась в комок и разрыдалась. Спрашивать, видела ли она это, не было никакого смысла. Я обнял ее и зашептал на ухо:
— Все будет хорошо. Больше ничего такого не произойдет. Они умерли. Эти злодеи умерли.
Глава десятого клана плакала. Я гладил ее по лицу и продолжал успокаивать до тех пор, пока рыдания не стихли.
— Послушай, — зашептал я, — все правда будет хорошо. Давай остановимся здесь на пару дней. Отдохнем. Это уроды убили сами себя, а значит, они никогда не доберутся до нас. И я не позволю, чтобы кто-то подобный добрался до тебя. Я обещаю. Поняла меня?
— Поняла, — тихо сказала Силия, всхлипнув. — Давай останемся. Только мы вдвоем.
— Давай, — ответил я.
* * *
Виной всему был я. И Мерген с Халном. И Ариол. Алария. И гребаный Предтеча вместе с ними со всеми. Но в первую очередь все же я.
Я стоял в ванной комнате и смотрел на Силию. На ее безвольно раскрытый рот, закрытые глаза, неестественно бледную кожу. На красную от крови воду в ванной. И ее запястья с глубокими ранами, в которых уже не осталось и капли крови.
Это было невыносимо.