Геннадий Ананьев – Тайна черного камня (страница 57)
«Зачем я поддался на уговоры этой вертихвостки?! Подумает теперь каждый: откуда у старика новый чемодан? Скажут: везет в нем что-нибудь запретное, вот пограничники и задержали».
А ведь всю дорогу поглядывал он с гордостью на поблескивавший лаком подарок внучки Медеи. Представлял себе, как вынет он из чемодана шелковый с кистями платок и подаст его жене: «Тебе твоя любимица Медея прислала», а та (женщины рады любому яркому шелковому лоскутку) накинет платок на голову и будет долго рассматривать его в зеркале, потом вытрет уголком нового платка слезы. Он же тем временем, вынув кульки и кулечки со сладостями, достанет мягкие сапоги (тоже подарок внучки) и, надев их, пройдет по комнате, ощущая приятную легкость в ногах от этой удобной и красивой обуви.
Мысли Зураба Гедевановича до того, как автобус остановился у шлагбаума, были спокойными и радостными. Он то и дело поглядывал на чемодан и думал: «И чего глупая старуха моя встревожилась? Девочка умной и доброй растет».
Поехать в город к внучке решился он под нажимом жены. Испугало старую женщину то, что внучка, приехавшая в гости на летние каникулы, надевала мужские брюки, когда шла на прогулку в горы или работала в саду, а если собиралась в клуб, короткую-прекороткую юбку. И называла ее как-то странно: мини. Вот и начала вздыхать по ночам старушка, а днем нет-нет да и скажет:
— Как там наша Медея? Город добру не научит… Посмотреть бы своими глазами на нее, тогда и помирать можно.
— Куда тебе в такую даль! — бывало, ответит ей в сердцах Зураб, а сам подумает: «Права старуха. Не по законам отцов живут городские шалопаи и вертихвостки. А если и Медея забудет наказы наши? Нет, что ни говори, а самое верное — самому убедиться».
И вот сказал однажды:
— Поеду я. Собери в дорогу.
Засуетилась старушка, взялась за стряпню, словно собиралась на целый год обеспечить Медею едой.
— Вкус цицави, бедняжка, совсем забыла, наверное?! А хачапури?! С городской пекарни! Разве это хачапури? Не хачапури! Тесто, рассказывают, тестом!
Зураб Гедеванович соглашался (он тоже никогда не пробовал хачапури, испеченного на хлебозаводе) и старательно укладывал в корзины все, что несла жена, а в дороге все заботился о том, чтобы не опрокинулась какая-нибудь банка или не вывалился какой-либо сверток. На вокзале на тележку носильщика корзины установил сам. Потом и таксиста отстранил, когда тот, услужливо открыв багажник, собрался было помочь старику. Только внучку, кинувшуюся к нему с возгласом: «Дедушка, милый! Как же ты решился?!» — и нечаянно толкнувшую корзину, не упрекнул, лишь поспешил корзину поставить к стенке и тогда только протянул Медее руку.
— Что, козочка, рада деду? — добродушно похлопывая по спине внучку, спросил он и сразу же повелительно, как и подобает почтенному старику разговаривать с девочкой, сказал: — Давай занесем гостинцы.
— Какие вы молодцы с бабушкой! — втаскивая по лестнице тяжелую корзину, радостно говорила Медея. — Стипешку только через три дня давать будут.
Не успели они занести и поставить корзины, как небольшая комната набилась девчатами и парнями.
— С нами давайте, дедушка Зураб. Сюда, сюда! — пододвинув кресло к столу, наперебой приглашала молодежь Зураба Гедевановича. — Угощайтесь! Угощайтесь. Вы же с дороги.
А сами разворачивали кульки, открывали банки, вскоре и совсем забыли о том, кто как нельзя кстати привез все эти вкусные вещи; окружив стол, с голодной жадностью жевали, говорили о каких-то непонятных старику вещах и совсем к нему не обращались, хотя он продолжал сидеть за столом на почетном месте гостя. Это невнимание немного обижало старика, но радость за внучку, которая казалась ему самой стройной и самой веселой из всех девушек, побеждала обиду. Он любовался Медеей и думал:
«Как моя старуха в молодости. Вся в нее».
Через несколько дней, так и не поняв бесшабашной студенческой жизни и решив, что ничего путного из этих вертихвосток в коротких юбчонках (кроме, конечно, Медеи) не получится — ни жен послушных, ни хозяек рачительных, — Зураб Гедеванович собрался домой. Вынул из кошелька все деньги, отсчитал себе на дорогу, остальное отдал внучке:
— Держи. Купишь обновы себе.
Медея поцеловала дедушку и, накинув косынку на плечи, попросила:
— Побудь без меня. Я быстро.
И застучали каблучки по бетонным ступенькам, удаляясь и затихая.
«Вот коза непоседливая. Не терпится надеть новое платье, — добродушно про себя упрекнул внучку Зураб Гедеванович. — Женщина всегда остается женщиной. Хоть и ученой».
Как же был удивлен и обрадован Зураб Гедеванович, когда Медея вернулась с большим ярко-красным чемоданом и, раскрыв его, показала платок: «Это бабушке моей», сапоги: «Это, дедука дорогой, тебе!» — и стала перекладывать в чемодан из корзины, уже приготовленной в дорогу, кульки со сладостями.
— Оставь, дедушка, корзины. С чемоданом удобней.
— Хорошо. Выбрось их. Дедушка Зураб еще не разучился плести новые.
В поезде он не убрал чемодан в багажник под полку, отказался поставить его и в багажное отделение автобуса. Ехал и любовался подарком внучки, еще и еще раз перебирая в памяти проведенные в общежитии дни. А чем ближе подъезжал к дому, тем чаще и чаще думал о том, как встретят его дома, как обрадуется старуха подарку внучки, как удивятся соседи, которые обязательно придут узнать все подробности о поездке в город, как будет он, Зураб Захарадзе, следить, чтобы лезвие ножа, проведенного по краю рога, приглаживало вино, как станет предлагать соседям не только шашлык, сациви и другие домашние блюда, а и конфеты — гостинец внучки.
Он представлял себе, как после застолья, когда, довольные угощением и приветливостью хозяев дома, разойдутся соседи, спустится в сад и укрепит подпорки под ветками лимонов; он словно видел эти отяжелевшие, перегнувшиеся ветки с крупными желтыми плодами, будто ощущал приятную прохладу плодов. Мысленно с мельчайшими подробностями воспроизводил Зураб Гедеванович всю ту работу, которую будет делать: подправит покосившуюся в одном месте изгородь, обязательно покормит индюшек, кур и гусей и только тогда вернется на веранду, обвитую виноградом, и спокойно усядется в плетеное кресло.
Приятные мысли его были прерваны неожиданной остановкой автобуса. Дорога оказалась перекрытой пограничным шлагбаумом.
«Что-то стряслось на границе», — подумал Зураб Гедеванович.
Он знал, что постоянный шлагбаум, где пограничники обычно проверяют документы, был еще километрах в двенадцати. А сюда пограничники выезжали только тогда, когда вели поиск нарушителя либо получали сообщение о том, что какой-то преступник готовится пересечь границу. Обычно в таких случаях начальник заставы просил и их, добровольных народных дружинников, помочь пограничникам. Зураб Гедеванович даже намеревался спросить у наряда (почти всех пограничников он знал в лицо и по имени), что произошло, но в автобус вошел совсем незнакомый сержант, негромко, но властно потребовал:
— Прошу предъявить документы!
«Новенький какой-то», — определил Зураб Гедеванович и полез в карман за паспортом.
Карман оказался пуст. Зураб Гедеванович еще раз ощупал пальцами карман до самых уголков, но в нем действительно ничего не было.
«Странно. Здесь лежал, — с тревогой и удивлением думал он. Хотел уже проверить и другие карманы, но тут вспомнил: — На тумбочке оставил в общежитии. — И успокоился: — Объясню сержанту, поймет».
— Ваши документы, дедушка.
Вежливо и в то же время требовательно звучал голос невысокого стройного сержанта. И взгляд строгий. Густые черные брови нахмурены.
«Сдвинул брови к переносице для солидности. Молодость свою прячет», — добродушно подумал Зураб Гедеванович и сказал:
— У внучки забыл паспорт. Домой еду. К себе.
Ждал, что пограничник начнет проверять документы у соседа слева, сутулого волосатого юнца, но сержант проговорил так же вежливо и требовательно:
— Прошу выйти из автобуса.
— На тумбочке оставил, понимаешь? — спокойно ответил Зураб Гедеванович и недоуменно развел руками: — Мои седины, внучек, не позволяют лгать.
— Верно, но… Прошу выйти из автобуса.
Зураб Гедеванович хотел было еще раз повторить, что забыл паспорт у внучки, однако сдержал себя, подумав: «Он не женщина, и я не женщина. Зачем лишние слова?» — и проговорил резко:
— Домой еду. К себе!
Теперь жалел, что и эти слова сказал, унизился перед безусым мальчишкой. Думал с обидой: «Не поверил! Юнец! Нарушителя настоящего в глаза не видел!» Ругал мысленно и внучку, которая так не вовремя принесла этот злополучный чемодан…
От автобуса к деревянной будке шел Зураб Гедеванович неторопливо, спокойно, как привык ходить после того, как побелела борода. С полной достоинства усмешкой поглядывал на идущего рядом сержанта.
Автобус тем временем проехал открывшийся шлагбаум и, набирая скорость, стал быстро удаляться.
«Разнесут приезжие по горам позор седин моих!» — с обидой на сержанта, на всех незнакомых пассажиров думал Зураб Гедеванович, но на удалявшийся автобус даже не посмотрел.
Подошли к небольшой зеленой будке, и сержант Матвеев, попросив Зураба Гедевановича: «Побудьте здесь, дедушка», скрылся за дверью.
«Боится, чтобы доклада не услышал! Поймал нарушителя! Герой!» — презрительно усмехаясь, думал Зураб Гедеванович. Чемодан из рук не выпускал. Слышал (дощатые стены звуку не мешали), как сержант докладывал дежурному, что задержан неизвестный старик без документов, мысленно возмущался: «Я, Зураб Захарадзе, — неизвестный!» — а сам то рассматривал невысокое дерево, росшее возле будки, то глядел вдаль, на зеленые вершины бесконечных гор.