Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 32)

– Зачем беспокоиться? Найду как-нибудь. Немного понял. Прямо по тропе…

Охотник встал, и в это время до них долетел звук скачущих коней.

– Сообщил на заставу, собака! Пристрелю! Дешево не возьмешь!

Нарушитель кинулся к ружью.

– Руки вверх! – громко крикнул Левадов, схватив ружье и взведя курок. – Пустые твои стволы.

Они стояли в двух шагах друг от друга, один – широкоплечий, другой – маленький, щуплый. Глаза их с ненавистью смотрели друг на друга. Топот скачущих лошадей приближался.

Левадов, не спуская глаз с нарушителя, отступил еще на несколько шагов, чтобы тот не смог в прыжке схватить стволы:

– Не шевелись! Застрелю!

Еще минута напряженного молчания. Уже слышно, как спрыгивают с коней пограничники. Нарушитель шагнул к Левадову, и тот еще раз крикнул:

– Не шевелись!

Еще миг, и Левадов спустил бы курок, но дверь распахнулась – в дверях стоял начальник заставы.

– Спасибо! Молодец! – пожал руку Левадову офицер, когда пограничники связали нарушителя.

– Да что уж там… Положено. Недалече ведь она – граница.

Мария подошла к мужу и прижалась к нему. Сергей Георгиевич улыбнулся и погладил ее по голове:

– Какая ты у меня, Маня!

Евгей

Стояли морозные ночи. Выпавший несколько дней назад снег лежал пушистым белым ковром, и лишь на узкой утоптанной тропе он уже успел почернеть от подошв солдатских сапог; тропа эта пересекала небольшую рощу из невысоких сухих деревцев, полукольцом окружавших заставу, потом ровно, как натянутая веревка, тянулась несколько метров по степи и, будто упершись в непреодолимую преграду, разветвлялась вправо и влево и шла рядом с контрольно-следовой полоской. В нескольких метрах от этой полосы – граница, за ней – такая же ровная степь.

Солдаты и радовались тому, что выпал снег, и огорчались. Сухая каменная степь, где почти не растет никакой травы, только бегают ящерицы да прыгают мохнатые черные и желтые фаланги и где летом почти невозможно определить следы нарушителя – сейчас эта сухая степь стала вся следовой полосой; но вместе со снегом пришел мороз, сковал большое озеро, и оно теперь перестало быть препятствием для нарушителей; неприятным было и то, что в наряды солдатам приходилось надевать на себя всю, как они выражались, «арматуру»: и теплое белье, и две пары обмундирования, и куртку, а иной раз и шубу. Одежда эта затрудняла движение, а если приходилось долго лежать на снегу, то все же пропускала холод. И все же это были мелочи, на которые солдаты не особенно обращали внимание, главное было в том, что на снегу хорошо видны следы, поэтому все хотели, чтоб и как можно дольше не поднимался евгей, этот степной ураганный ветер, и не сдул снежный ковер.

Сегодня ночь была тихой и морозной, ветра, казалось, не будет.

До рассвета оставалось часа два, когда ефрейтор Федор Мыттев и рядовой Николай Сырецких проверили следовую полосу левого фланга. Прежде чем возвращаться на заставу, ефрейтор Мыттев решил, укрывшись за невысокие кустики чия, понаблюдать за местностью. Федор подал сигнал Николаю, и они легли недалеко друг от друга. Их белые маскировочные халаты слились со снегом. Для человека, который никогда не лежал морозной ночью на снегу, каждая минута показалась бы вечностью, но ефрейтор Мыттев служил на заставе третий год. И душные летние ночи, и надоедающие до отвращения затяжные осенние дожди, и морозное безмолвие – все это было для Федора Мыттева уже привычным; он научился, несмотря ни на какую погоду, ориентироваться во времени без часов.

Федора уважали солдаты заставы за силу и рассудительность. Федор по тридцать – сорок раз без отдыха подбрасывал и ловил двухпудовую гирю и, казалось, не испытывал никакого напряжения, только его скуластое лицо и широкий мясистый нос розовели. Он был молчалив, оценки давал людям категоричные: «Хороший мужик» или «Ай, пустой орех». Почему хороший и почему «пустой орех», никогда не пояснял.

Николай, как и многие солдаты, завидовал и силе Мыттева, и тому, с какой уверенностью действует он на границе, но ходить в наряд с ним не любил. Первый раз с ефрейтором Мыттевым Сырецких пошел на службу месяца два назад, вскоре после того, как прибыл на заставу с учебного пункта. Небо черное от туч, степь черная – чернота всюду, только если оглянешься назад, увидишь тусклый желтый квадрат. Это светится окно дежурного по заставе. Потом и этот квадрат исчез. Под ногами камни, лишь изредка вынырнут из темноты к самым ногам кустики чия, и земля станет мягче. Ефрейтор останавливался, поворачивался, говоря шепотом: «Смотри», – и совсем медленно двигался вперед, как будто потерял какую-нибудь маленькую вещицу и хочет ее найти.

Кусты чия растворялись в ночи – ефрейтор прибавлял шагу. Бесшумно шел, но быстро, вроде светил ему впереди маяк. Николай все ждал, когда ефрейтор остановится и объяснит, как он ориентируется в такой темноте на этой ровной местности, ждал, когда тот объяснит, почему он ищет следы только там, где растет чий, но Мыттев все шел и шел, тихо, будто плыл в этой безбрежной темноте. Николай тоже старался идти тихо, но нет-нет да и задевал носком камешек, а один раз даже споткнулся и чуть не упал. Мыттев повернулся и строго спросил:

– Ты что? Лось во время гона?

Сырецких не понял вопроса. Лося он видел только в зоопарке и, конечно, не знал, что весной лось, когда трубит в поисках самки, не особенно заботится об осторожности, но Мыттев и не думал о том, понятно или нет молодому солдату это сравнение; он спросил и снова бесшумно зашагал вперед.

В курилке, когда они вернулись на заставу и начали чистить автоматы, Сырецких спросил Мыттева, по каким знакам он определял в темноте верное направление.

– Наука это, Николай. Много знать нужно.

– Научи и меня. А то я, как слепой котенок.

– Лекции не помогут. Пока сам не поймешь, никто не научит.

– Но тебе же рассказывали, наверное.

– Я в тайге вырос. Тайга молча учит. Сам поймешь – толк будет, а если ждать, когда разжуют и в рот положат – не дело. Всю жизнь на подпорках не проживешь.

Николай не согласился с этим выводом и начал говорить Мыттеву об этом, но тот не стал слушать. Он еще осмотрел вычищенные детали автомата, выковырял спичкой какую-то соринку из паза выбрасывателя, смазал автомат и пошел спать.

После этого Сырецких еще несколько раз ходил в наряд с Мыттевым. Мыттев пояснял свои действия скупо, двумя-тремя словами, а больше молчал. Вот и сейчас Мыттев подал сигнал залечь, а ведь начальник заставы приказал только осмотреть КСП. Уже пора возвращаться на заставу, а ефрейтор вроде и не собирается делать этого.

Мыттев действительно не спешил. Он считал, что вернуться на заставу они успеют, если пойдут быстрее по тропе от контрольной полосы, а здесь спешить нельзя. Он рассуждал так: когда они проверяли следовую полосу, то иногда включали фонарь, значит, нарушитель, если он готовился перейти границу, заметил их, переждет немного, потом уже перейдет в наш тыл; если же повернуть назад сразу, то нарушитель затаится, вновь пропустит наряд, а другой наряд может быть здесь через час или два – времени пройдет много, и трудно будет преследовать врага.

Уже начали мерзнуть ноги, мороз пробрался через «арматуру» до тела, но Федор не давал сигнала. Неожиданно потянула поземка, вначале несильно, но каждую минуту ветер становился все порывистей – Федор не подавал сигнала. Николай Сырецких не выдержал:

– Евгей идет. Пора.

Федор ничего не ответил. Он понимал, что теперь нужно быть особенно расчетливым. Если нарушитель мог до этого не решиться перейти границу, боясь оставить следы на снегу, то сейчас, когда начинается евгей, пойдет смело, предвидя, что ветер сдует снег, а вместе с ним и следы.

«Еще пять минут и – можно идти», – решил Федор.

Ветер набирал силу быстрее обычного: прошло всего минут десять, как солдаты пошли назад по дозорной тропе к заставе, а контрольно-следовая полоса во многих местах была черной, как будто на ней никогда и не было снега; кое-где оголилась и степь. Ефрейтор Мыттев прибавил шагу. По участкам, где был снег, он почти бежал, а на оголенных от снега местах замедлял шаг, включал следовой фонарь, и, защищая ладонью, как козырьком, глаза от ветра и поземки, внимательно всматривался в хорошо вспаханную и проборонованную полосу земли. Сырецких тоже смотрел туда, где скользил по земле луч фонаря.

Следы они увидели вместе. Собственно, это не были хорошо видимые отпечатки следа, оставленные человеком или животным – это были невысокие твердые сиежные бугорки, которые ветер еще не в силах был оторвать от земли.

Федор остановился и присел.

– Человек, Коля. К озеру пошел. Совсем недавно, – уверенно сказал он.

– Доложить на заставу?! – спросил Сырецких и стал расстегивать чехол телефонной трубки.

– Подожди. Сколько отсюда до розетки?

Сырецких не ответил, а про себя подумал: «Как раз узнаешь в степи ночью, сколько до нее!»

– Семьсот метров. Много времени потратим. Если не догоним до озера, оттуда позвоним. – Федор встал, поправил автомат. – Не отставай.

Николай Сырецких вначале бежал легко, след в след с Федором. Сырецких был намного выше Мыттева, шаги делал широкие, но вскоре он уже напрягал все силы, чтобы не отставать, и все ждал, когда ефрейтор хоть немного остановится, чтобы проверить, не сбились ли они со следа; но, ожидая остановку, он понимал, что сейчас никаких следов обнаружить нельзя – евгей, набравший силу, сдул весь снег и с бешеной скоростью унес его через озеро. Федор и не искал следов, он бежал прямо по ветру к озеру, предполагая догнать нарушителя, если же это не удастся сделать, то, позвонив на заставу, можно будет разыскать след на берегу озера, который был не так крут, но на нем при любом ветре сохранялось немного снега; а что нарушитель идет сейчас к озеру, в этом Мыттев даже не сомневался. Подгоняемые ветром бежали пограничники по черной каменистой степи, один легко и быстро, другой тоже ровно, но через силу; мелкие камни больно били им в спины.