Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 30)

Разбудил меня громкий разговор, доносившийся из комнаты. Я различал голоса, не понимая слов. Особенно выделялся голос Нефедыча. Чувствовалось, что Нефедыч сильно рассержен. Что-то глухо стукнуло, резко распахнулась дверь. Я решил спуститься вниз и узнать, в чем дело, но когда подошел к дверке, то увидел, что лестница убрана, а кто-то торопливо шел к озеру. Потом слышно было, как устанавливает он весла. Скрипнула уключина.

Я спрыгнул на землю и быстро вошел в комнату. Темно, тихо… Шагнув вперед, я наткнулся на опрокинутую скамью и сразу же услышал стон. Стонал Нефедыч.

Я зажег лампу и увидел Алексея и Нефедыча, лежащими на полу. Дед кряхтел и стонал, Алексей лежал безмолвно. Я начал тормошить их. Прошло почти десять минут, пока они пришли в себя и рассказали о том, что здесь произошло.

– Привел суку! – все так же кряхтя и стоная, говорил Нефедыч.

– Да я же не думал, деда…

– Не думал, не думал! Что сразу-то утрось не сказал? А?!

В скрадке, во время охоты, Скворцов предложил, оказывается, Алексею уйти за границу. Пожить месяц-другой на пасеке, присмотреться и уйти. Обещал хорошую жизнь: «В деньгах нужды не будем знать». Но, видно, почувствовал Скворцов, что поторопился с откровенным разгоюром, что Алексей может проговориться и решил уйти этой ночью. Дед, однако, услышал, когда Скворцов собираться начал, спросил: «Куда это в ночь-то?» Алексей тоже проснулся, сказал о разговоре в скрадке. Нефедыч стал следить Скворцова и пытался держать его.

– Ну и силища у дьявола! – кряхтел дед.

– Эх, Нефедыч, Нефедыч! Не в твои годы драться.

– Найду гада! Я ему покажу!..

– Вот что, – прервал я воинственную речь старика, – давай, Алеха, на заставу бегом. Сколько силы хватит.

Мы с дедом осмотрели чемодан Скворцова – набитого папковыми патронами патронташа, который он после охоты положил туда, не было.

Мы вышли из дому. Петька кинулся к деду и заскулил, будто оправдывался за свою оплошность.

– Ничего, Петя! Кто ж его знал? Найдем.

Ружья наши висели на столбах летней кухни, но моего патронташа, приготовленного к завтрашней охоте, не оказалось. В темноте Скворцов перепутал свой с моим. Ружье у меня было двенадцатого калибра, у Скворцова – шестнадцатого.

«Значит, двадцать четыре патрона у него», – подумал я.

А мне стрелять было нечем. Нефедыч предложил свою «дедовскую» одностволку, которая, по его словам, бьет без промаха, а сам взял ружье Алексея, тоже одноствольное. Посоветовавшись, мы решили идти в обход озера – по чистому месту пройдешь быстрее, чем через камыш. Нефедыч пошел с тыла, я – от границы.

Проверив берег озера, я шел по краю разливов, вглядываясь в редкий камыш и осматривая илистые берега и траву между озерцами. Светила луна, но иногда приходилось зажигать фонарик.

Прошло около двух часов. Алексей, наверно, добрался до заставы, рассказал обо всем; пограничники, должно быть, перекрыли границу и скоро прибудут сюда с розыскной собакой. Уйти Скворцов не уйдет, в этом я был уверен, но обнаружить след нужно здесь, у выхода из камыша, и потом пустить по следу собаку. Я внимательно изучал каждый клочок земли, шел медленно, стараясь не вспугнуть уток, слушая, не взлетит ли где, тревожно крича, крякуха, не загалдят ли гуси.

Вот впереди, из глубины разливов, вылетела краковая. Кто это? Нефедыч или Скворцов? Совсем недалеко залаял Петька, потом пронзительно завизжал и умолк. Эхом прокатился над камышом и озером выстрел. Я побежал. Неожиданно, метрах в десяти от себя, увидел распластавшегося Петьку, ближе Петьки – Скворцова и… направленные на меня стволы. Я упал, выстрела не последовало. Я тоже не стал стрелять. Где-то напротив, в камыше, должен был находиться Нефедыч. Мне надо было отползти в сторону.

Земля была мокрой, и куртка сразу же промокла, неприятно холодя тело, но я продолжал ползти. Пополз и Скворцов, собираясь, видно, скрыться в густом камыше. Нужно было остановить его. Я поднялся и побежал вправо. Бежал и смотрел на Скзорцова, но он не стрелял, даже не поднял ружья, а продолжал ползти. Я крикнул: «Стой!» – и выстрелил, немного завысив. Скворцов не ответил на выстрел, но ползти перестал.

«Почему не стреляет?» – думал я и снова не смог ответить на это «почему».

Мы лежали недалеко друг от друга, и мне было нетрудно всадить в него заряд, но я не делал этого, зная, что вот-вот должны прибежать с заставы. Сам же подходить к нему боялся – слишком сильны были его руки, а Нефедыч – не помощник. Старик же думал, видно, иначе – полз все ближе и ближе к Скворцову.

– Лежи, Нефедыч! Не уйдет! – крикнул я.

– Петьку прибил, сволочь! – ответил он. – Убью его!

– Лежи!

Нефедыч остановился. Я время от времени стрелял поверх головы Скворцова, не давая ему подняться и уползти. Так мы лежали друг перед другом минут двацать. Начинало светать. Вдруг Скворцов поднялся и, пригнувшись, побежал в камыш. Я даже растерялся от столь дерзкой смелости, потом тоже вскочил и кинулся за ним, забыв о его сильных руках. Нефедыч выстрелил – Скворцов вздрогнул, остановился и, выпрямившись, упал на камыш.

Когда я подбежал к нему, он, опираясь на ружье, пытался подняться. Пришлось выбить ружье. Скворцов негромко, но зло выругался и застонал. Подошел Нефедыч. В руке одностволка Алексея, под мышкой – Петька. Мне было жаль его, по-старчески сгорбившегося, дрожащего от холода.

– Зачем, Нефедыч, ты в него стрелял? Куда бы он ушел!

– Ишь ты, сжалился… Он не сжалится! – буркнул дед, посмотрел на Скворцова, помолчал немного и добавил: – Не сдохнет. А Петьки нет, готов мой Петька…

Я хотел объяснить старику, что не только из гуманности пограничники стремятся взять нарушителей живыми, но услышал шаги приближающегося наряда.

Раненого Скворцова перебинтовали и увезли на заставу. Туда же уехал и я.

К хозяину Поддубника я вернулся через два дня. Нефедыч с Алексеем пили чай и о чем-то разговоривали. По серьезному, задумчивому взгляду Алексея я догадался, что дед снова вел речь о жизни, но теперь Алексей воспринимает этот разговор по-иному.

– Ну что? – поздоровавшись, спросил Нефедыч.

– Действительно, усиленный заряд, только золотой.

И я рассказал все, что успел узнать о Скворцове.

В тайге вдвоем с отцом они тайно мыли золото на заброшенных рудниках. Нашли несколько крупных самородков. Отец благословил его. Зарядили патроны, засыпая вместо пороха по полторы мерки золотого песка и делая тоньше пыжи. В приклад ружья упрятали самородки и оставшиеся от прошлых лет червонцы.

Все время, пока я рассказывал о том, как подбирался поближе к границе Скворцов, как он задался целью сорвать женитьбу Алексея и, обиженного, недовольного жизнью, уговорить убежать от матери и невесты на пасеку, а оттуда за границу, – пока я говорил об этом, дед то и дело перебивал меня: «Мотай на ус, Алеха. Полезно тебе», – а потом, когда я закончил, вздохнул:

– Жалко, Алешкино ружье больно разбрасывает. Только и влепил, что две картечины. Жалко… Смени ты ружье. Заработаешь вот здесь, у меня, купи новое. – И, расчесав пальцами бороду, заговорил снова, но другим тоном, требовательным, хозяйским: – Мать сюда возьмем. Нюрку. Хозяйство будут вести. Стар я – все вам и останется.

– В глаза-то им как смотреть теперь? – угрюмо спросил Алексей. – Что Нюре скажу?

– Нюни только не распускай. Совесть заговорила, слова найдешь.

Ущелье Злых ветров

Лошадь оседлали быстро и сразу же подвели к Марии Левадовой.

– Останься! Устала ведь! – продолжал настаивать заведующий фермой Рустамбек Каюпбаев. Он сорвал с головы лисий малахай и бросил его к ногам Левадовой. – Хуже тебя дорогу знаю?! Да?! Не бурдюк же с кумысом повезу!

– Не могу, понимаешь. Не могу! Сама я должна, – ответила Левадова и взяла поводья.

– Держи тогда! – все еще сердито проговорил Рустамбек и подал Левадовой камчу.

– Спасибо, – кивнула ему Мария, вскочила в седло и сразу же пустила коня в галоп.

Мария знала, что через несколько километров тропа вновь будет то карабкаться вверх на крутой перевал, то сбегать вниз в ущелье. Там можно будет ехать только рысью и то не везде. И здесь, на ровном участке тропы, она стремилась выиграть время, стегала камчой и без того скачущего коня и перебирала в памяти все тропы, которые, ответвляясь от этой, тоже вели к заставе, намечала самый близкий путь.

Те пять километров, которые отделяют их одинокий домик от колхозной фермы, где ей дали лошадь, Мария шла почти два часа; она не жалела себя, но годы есть годы – бежать можно только на спусках.

Мария стегала плеткой взмыленную лошадь, а мысли ее были там, в ущелье. Она представляла, как все может произойти: «охотник» проснется и станет собираться, муж ее будет хитрить, чтобы задержать подольше гостя, тот откажется, как и утром, от угощения, и муж попытается задержать его силой, а он сделает это, он у нее упрямый и смелый. Марии было даже страшно подумать, что произойдет после этого. Ее Сергей невысокий и щуплый, а гость – косая сажень в плечах, откормленный, как боров. Перед глазами Марии вставала ужасная картина: на полу, истекая кровью, лежит ее муж, а «охотник» спешит по ущелью вниз, к городу. Она с ожесточением стегала плеткой коня.

Сергей Георгиевич Левадов тихо сидел на скамье у окна и время от времени поглядывал на того, кто спал на кушетке. Тревожное чувство, охватившее Левадова при встрече с неизвестным, не покидало его. В том, это был нарушитель границы, Левадов уже не сомневался, и именно поэтому заставил себя сидеть тихо, понимая, что шум может разбудить спящего.