Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 12)
– Какой там курорт…
– А то. Подъему даже не научился.
Не стал Константин перечить брату, ополоснул лицо под рукомойником, выпил кружку молока и доложил, что готов к выполнению любого задания. Бодро доложил, а самого робость берет: вдруг швы разойдутся, как тогда? Сел в телегу, и потряслись они неспешной трусцой за околицу, в километре от которой стояла у запруды островерхая мельница.
Встретил их мельник (седой то ли от мучной пыли, то ли от пережитого лихолетья, когда никто не ведал, чем может закончиться очередная ночь, либо выстрелом из обреза, либо комбедовской комиссией) упрекнул:
– Чего вчерась не забрали? Вон мешки ваши. Вчерась еще поставлены.
Мешки с мукой действительно загородили проход к жернову. Мельница небольшая, и сельчане приучены были и привозить пшеницу точно в назначенное время, и увозить муку тоже без задержек. Чтоб сутки мешки стояли, такого прежде не случалось. Вот Василий и повинился:
– Брательник на побывку приехал. Вот он.
– А-а, Константин. Пограничник. Схудал-то чего? Аль голодно там? Аль хворый? Не ранетый, случайно?
– Жарко там.
– Ну-ну… А осилишь ли пятерик, как бывало?
Осилить, может быть, и осилил бы, но не решился. Трехпудовые таскал только к телеге, перемогая вдруг откуда-то взявшееся головокружение и колкую боль в груди.
Брат, вначале подшучивавший, посерьезнел, сделав, видно, для себя открытие, но здесь, на мельнице, не стал выяснять правоту своего неожиданного вывода. Когда уже отъехали почтительно в поле, спросил напрямую:
– Ты, Костя, что скрываешь? Какой силы парнем был, а теперь пятерика опасаешься? От солнца так не усохнешь.
Вот тебе и на… Оправдались опасения. Хоть проваливайся от стыда сквозь землю. Никогда не врал он прежде. Никогда. А тут хочешь или не хочешь, но правда запрещена. Присягу давал: хранить военную тайну, как через нее, через присягу, перешагнешь?
– Ты прав, Вася. Малярия одолела. Матери не сказывай. Прасковье тоже. Ивану я сам скажу.
– Да, дела… – неопределенно протянул Василий. – Малярия, говоришь… Ишь ты…
Почувствовал Константин сомнение брата. Не поверил тот. И то верно, как вралю верить? Если вчера обманул, отчего сегодня не может соврать?
Дальше ехали молча. Василий, видимо, основательно удивленный и даже оскорбленный неискренностью брата, Константин, естественно, удрученный своим положением и чувствующий себя не в своей тарелке. Хотя для Константина весь этот разговор не мог быть неожиданным, он предвидел его, готов был к обману ради высокой цели, но вот теперь, когда вопрос задан, когда брат больше не верит ему, все оправдательные аргументы улетучились.
«Зря ехал. Поправился бы, вот тогда…»
И понимал со всей ясностью, что «тогда» уже не отпустили бы на побывку, «тогда» служба закрутила бы без удержу.
Выехали на свою улицу, и оба увидели военкоматовскую пролетку, которая стояла у их дома.
– За тобой, должно? – спросил Василий.
– Кто его знает, – ответил Константин, хотя точно знал, что пролетка действительно приехала за ним, что сейчас повезет она его вначале в военкомат, а потом в районную больницу, где осмотрят швы и смажут их, а ему вколят укол. И оттого, что вновь вынужден ловчить, ему стала противной такая игра.
«Уезжать нужно. Уезжать…»
Но уехал он не на следующий день. После возвращения из военкомата, его никто ни о чем не расспрашивал. Установился в доме вполне устраивавший Константина нейтралитет: его только слушали, о чем он рассказывал, того и было довольно. Ни одного бестактного вопроса. Да и на трудные работы больше не звали, но в хозяйстве и мелких дел хоть отбавляй, вот и не мучился больше Константин.
Через день за ним вновь приехала пролетка. Потом еще раз, тоже через день. Вернулся уставший. На этот раз врачи особенно придирчиво его осматривали, после чего заключили: еще разок наведаешься, потом можно больше не приезжать. Ну что же, хорошо, если не ездить. Ведь каждая поездка – новая ложь. Довольный, хоть и уставший, он пообедал с аппетитом, затем прилег на лавку чуточку отдохнуть. Не заметил, как заснул. Но не так крепко, как предположила Прасковья. Ей еще после второй поездки в район медсестра больницы сообщила по секрету, как тайну, что у Константина грудь проколота, вот и хотелось ей взглянуть хоть краешком глаза на рану. Матери она ни гугу, крепилась со всех своих девичьих сил, братьям тоже не открыла тайны своей, а вот любопытства не смогла одолеть. Обрадовалась, что заснул Константин, мать в огород пошла, вот она тихонечко, дабы не разбудить спящего брата начала поднимать гимнастерку.
Разбудила. Не учла, что брат – пограничник. Чуток его сон. Неловкая пауза случилась. Константин, стараясь быть удивленным, спросил:
– Ты чего?
Не сразу ответила Прасковья. И подругу-медичку подводить не хотелось, но и соврать не смогла. Уткнувшись глазами в пол, промямлила:
– Сказали мне, будто поранен ты.
– Ну, пустобрехи, сорочье племя!
И созрело решение. Моментально. Окончательно. Семь бед – один ответ. Много обмана, еще один добавится, грех не велик.
– Понимаешь, Прасковья, военком пролетку за мной посылал не зазря. Ехать мне надо. Ждут меня там. Завтра же еду. Вечером хотел сказать, когда все сойдутся. Поняла? Тоже не тараторь прежде времени.
Настал черед удивляться Прасковье. И не наигранно, а искренне. Мог бы матери сразу сказать, чтоб начала в дорогу собирать, тесто бы на пироги поставила, а так – всю ночь придется ей не спать. Нет, она не приняла его условие и сразу же позвала мать.
Не заохала Агафья Ивановна, не запричитала, хотя и спросила:
– Чего эт спешишь? Сказывал вон на сколько, а вышло?
– Обстановка, мам, требует, – презирая себя, соврал вполне убедительно Константин. – Так надо.
– Коли велено, стало быть, – поезжай. – И добавила со вздохом: – Долго тебе еще служить, ох, долго…
У нее была своя арифметика: больше года отслужил, осталось без малого два. Для нее эти годы виделись неимоверно долгими, только волей-неволей ее «долго» стало пророческим…
Досрочное возвращение Гончарова в отряд удивило многих, но он не стал никому ничего рассказывать. Только начальнику отряда объяснил причину. Без подробностей, конечно. Коротко.
– Похоже, прознали родные. Кто-то из больницы не удержал язык за зубами. – И, вздохнув грустно, добавил: – И вообще тяжело жить, обманывая.
– Пойми: ради дела. Нам уже известно, кто снотворное предателю дал, а вот кто отца его и мать убил, не знаем пока. Подожди еще немного. Потерпи.
Теперь-то что ему не терпеть, теперь от родных далеко. Теперь хоть до морковкина заговенья можно терпеть. Только отчего матери и братьям нельзя было сказать? Братья оба в Красной армии отслужили, а мать что, без понятия?
– Ясно, – подавив вздох, ответил Гончаров. И добавил, обретая бодрость: – Готов продолжать службу.
– Неделя у тебя еще есть. Отдыхай. Мы пока подберем заставу, куда тебя старшиной направить.
Вот и весь сказ. Через неделю ему предстояла длинная дорога к новому месту службы. Туда, где его никто не знал, где ничего вообще не знали о случившемся на Мазарной, где не будет человека, который бы понял, что нелегко проткнутому штыком бегать наравне со всеми и даже лучше (старшина просто обязан быть примером), так же легко и даже легче, вскидывать свое тело на перекладину или перелетать через коня на вольтижировке, рубить лозу, а то и преследовать нарушителя на пределе сил даже для вполне здорового бойца. И никому, если станет невмоготу, нельзя будет поплакаться. Сложное будущее ждало его. Очень сложное.
Но как оказалось в итоге, отцы-командиры поступили верно, поставив его в такие жесткие условия. Не только личная воля и настырность определили стремление Гончарова вернуть прежнюю силу и ловкость, но еще и суровая необходимость. И тут уж не в счет боль, головокружительная слабость и даже отчаянное желание застонать в голос, чтобы облегчить и физическое, и душевное перенапряжение – тут нужда заставляла, как говаривал его учитель-кузнец, есть калачи.
Втянулся в конце концов, даже сам стал забывать о ранении. Пошло у него дело на лад, да так, что предложили ему остаться в войсках.
– Родине нужны толковые командиры, – убедительно доказывал Гончарову кадровик из округа. – В воздухе грозой пахнет.
Назначили старшину Гончарова помощником начальника заставы по строевой и направили на экстернат. Так открывалась перед Гончаровым новая жизненная дорога, новая перспектива.
Увы, только поманила она, но тут же прикрылась чадрой. Строгая медицинская комиссия вынесла приговор: к сдаче экстернатом за среднее военное заведение допущен быть не может по состоянию здоровья. И хотя бы нашелся один здравомыслящий медик – взбунтовался против вопиющей несправедливости: исполнять обязанности среднего начсостава может, а получить звание лейтенанта – нет.
Ну, ладно – медики. Они народ своеобразный. Они видят перед собой только пациента, эмоции им чужды. Но командиры, пославшие Гончарова на комиссию, могли бы хоть как-то повлиять на ее решение. Не возмутился и сам Гончаров, не отказался от должности, не написал в конце концов рапорта. По крестьянской своей добропорядочности и добросовестности. Раз наваливают, надо везти.
И все. Год за годом. С полной отдачей сил. Даже ни разу не подумал, что он по армейским понятиям не устроен. Впрочем, никто ему не подсказал, никто не ставил под сомнение его право командовать. И только один раз он почувствовал, что занимает должность не по званию. Когда война уже началась и он, попросившийся на фронт, оказался комвзвода в резервном полку. Направлявшие его туда, успокоили: