Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 71)
О, это сладкогласие до приторности! О эти рыдания, переходящие в безудержный хохот! О, этот жуткий хохот, переходящий в душераздирающие рыдания! О, эти растянутые до бесконечности высочайшие ноты! О, эта итальянская опера! О, это бельканто! О!
Хлебников. Юбилейная выставка в крепости. 4 маленьких комнаты. Народу немного.
Фотографии, рукописи, картины, книги. Витя Хлебников со своей семьей. Виктор Хлебников со своими сверстниками – гимназистами. Велимир Хлебников со своими друзьями – поэтами. И множество прочих, ранее не виденных мною фотографий.
Лысая голова Федора Сологуба. Татарский дикий лик Алексея Ремизова. Красивое и нагловатое лицо молодого Маяковского. Отвратительная, порочная физиономия Кузмина с бараньими глазами. Очень обаятельный юный Хлебников в зимнем пальто и меховой шапке. Смешной, ненастоящий, нелепый Хлебников в военной одежде. Три очень смешных разных человека – Есенин, Мариенгоф и Хлебников, ни один из них не похож на поэта. Отец футуризма Маринетти среди петербургских литераторов.
Самодельные книжки русских футуристов со смешными буквами и смешными картинками.
Акварели Филонова. Масляная живопись Татлина, Бурлюков и Елены Гуро!
Выставка уникальна!
Сюжет для повести или романа.
Блокада. Зима. Голод. В пустой квартире доживает последние дни некий интеллигент. Его воспоминания. Его размышления об искусстве, об истории, о загадках бытия. А из соседней квартиры доносятся пьяные крики – там радуются жизни те, у кого есть жратва. Собрав последние силы, интеллигент заходит в соседнюю квартиру, видит стол, уставленный тарелками и бутылками, и умирает, потрясенный этим зрелищем. Его тело выбрасывают во двор, и пир продолжается.
Одинокий герой Наоми Уэмура. Вызывающе красивый индивидуализм. Вызывающе эксцентричная позиция – героизм во имя героизма, чистый героизм.
В христианское время в опустевших, разграбленных гробницах египетской знати стали селиться отшельники. А в храме моей любимицы Хаттепут был основан монастырь.
До сих пор не ведаю, чем печенеги отличались от половцев.
В 1866 году Александр II издал указ, запрещающий водить медведей по деревням. Зачем он это сделал? Почему не нравились ему ученые медведи?
Очередное (четвертое) выступление мое о Насте в Музыкальном музее. Народу было немного, но говорил я лучше, чем раньше, и как-то даже приятнее мне было говорить, чем раньше.
Задавали вопросы, уже мне знакомые. Я отвечал спокойно, не задумываясь и не заикаясь.
Потом слушали незнакомую мне еще магнитофонную запись незнакомых Настиных романсов и песен. Пела она восхитительно, и я, разумеется, расчувствовался. Дважды перед романсом звучала ее речь – произнесла она всего лишь по одной фразе: «А сейчас я спою вам романс (дальше неразборчиво)» и «…это я пою, Вяльцева». Последнее было очень мило. Когда все закончилось, ко мне подошла очень интеллигентная пожилая женщина и сказала, что она никогда не слышала Вяльцеву и она просто потрясена.
«Какой голос! Как это красиво! И какой обширный репертуар – романсы, русские песни, оперные арии! И всё одинаково бесподобно!»
После подошла еще одна женщина, помоложе: «Она поет почти как Обухова! Удивительно!»
«Простите, но это Обухова пела, как Вяльцева!» – поправил я ее. «И правда! – согласилась женщина. – Ведь Обухова была моложе Вяльцевой!»
После по традиции меня пригласили в служебное помещение и угостили чаем с домашними пирогами. И был долгий разговор о Насте, о моем романе, о моих стихах и о прочем.
В старину у Кремлевской стены близ Красной площади постоянно собирались не имевшие прихода нищие попы.
Они пьянствовали, дрались, словом, вели себя непотребно. Их отлавливали, высылали в отдаленные монастыри, но место это, называвшееся Крестом, не оставалось пустым вплоть до конца XVIII века.
А царевич Федор Алексеевич почему-то спал в колыбели до двенадцати лет.
За последние три года я написал всего лишь 60 небольших стихотворений. А раньше писал по 70–80 в год.
Была зима как зима. Довольно морозная. И вдруг резко потеплело. С крыш потекло. На улицах гигантские лужи. Тротуары такие скользкие, что по ним невозможно ходить. Была зима, а теперь не поймешь что – то ли поздняя осень, то ли ранняя весна…
Не могу приблизиться к тому, что далеко. Не могу удалиться от того, что близко. Ничего не могу. Немощен.
Лучшая работа Александра Иванова – портрет Виктории Марини.
Самое странное явление природы, разумеется, цунами. Даже при описании того, что при этом происходит, волосы встают дыбом. Упаси бог увидеть такое своими глазами! Однако японцы видят это довольно часто. Видят и продолжают бесстрашно жить на своих островах под боком у грозного тихого океана. Но Средиземное море не менее коварно. Волна стометровой высоты шутя смыла всю минойскую цивилизацию (Бакст. «Древний ужас»).
Позвонила М. И. Дикман и сказала, что рукопись надо срочно сдавать в производство и что художник уже сделал эскиз оформления. Книжка в Совписе должна выйти или в самом конце 86-го или в самом начале 87-го.
«У тебя все есть! – сказала Ирэна. – У тебя есть ум, есть талант, есть прекрасные творения и есть я! Как не совестно тебе хандрить и жаловаться?»
«Фриульское землетрясение разразилось в 9 ч. вечера. Днем стада оленей подходили к населенным пунктам. В то же время все кошки покинули селения. Было заснято на кинопленку, как они перетаскивали своих котят в луга».
Художник показал мне эскиз оформления. Я ужаснулся и едва не заплакал. Под игривой виньеткой с названием книжки расположился большой букет полевых цветов, над которым порхали бабочки. Фон изображал небо, по которому плыли кудрявые и тоже игривые облака.
– Зачем эти цветы и эти бабочки?
– Как зачем? Это же из ваших стихов! У вас там есть и цветы, и бабочки!
– А облака с какой стати?
– То есть как с какой? У вас имеется стихотворение про облака! Оно мне, между прочим, понравилось.
– А может быть, мы обойдемся и без бабочек, и без облаков?
– Если вам не нравится – извольте. Я сделаю обложку попроще.
– Вот, вот, попроще!
85-й, слава богу, прошел. Был он не так уж и плох.
1986
В половине второго ночи позвонила Ирэна и нежно поздравила меня с Новым годом теплым, мягким, немножко пьяным голосом.
– Я сейчас очень красивая! – сообщила она. – Жаль, что ты меня не видишь сейчас!
Зашел в редакцию «Авроры». Подборка моих стихов будет опубликована в сентябрьском номере.
Позвонил в издательство «Современник». Сказали, что надо срочно приехать в Москву и окончательно уточнить состав книги.
Позвонил в редакцию «Невы». Главный редактор все еще в больнице. Роман мой лежит в «Неве» уже четвертый месяц.
Еще раз встретился с художником, оформляющим мой сборник в «Совписе». Он показал второй вариант. Облака рассеялись, цветочки исчезли, бабочки улетели. Вместо них – мой любимый модерн (фрагменты решеток Троицкого моста).
– Вот теперь у меня нет возражений! – сказал я.
– И правда, стало лучше! – сказал Дикман.
– Вот и хорошо! – воскликнул довольный художник.
Очередной телефонный звонок неведомой поклонницы.
«Вы меня не знаете… Вы простите… Прочитала ваши стихи в „Неве“ и была, знаете ли, потрясена. Вы печатаетесь еще где-нибудь?»
Голос молодой, приятный. Забыл спросить имя и фамилию.
Первый визит Ирэны в Новом году! Снял с нее шубку и шапку. Подал ей тапочки.
– Я захватила туфли, – сказала она.
Сняла зимние сапоги, надела изящные туфельки на высоких каблуках, поглядела на себя в зеркало, дотронулась до волос и до кофточки.
– Ты что не видишь? У меня новая юбка!
И правда – на ней была новая шерстяная юбка, коричневая, в большую клетку.
– Прелестная юбка! – сказал я. – Поздравляю с обновкой! Сейчас мы ее вспрыснем.
Пили шампанское. Потом танцевали. И, как всегда, Ирэна глядела мне в глаза, улыбаясь влюбленно.
Опять заснеженные комаровские сосны. Опять давящая на уши тишина. И время от времени отдаленный гул проходящих мимо станции поездов. И сладкое чувство уединения и свободы от суеты.
Белая, жуткая, беспредельная пустота залива. Машины на шоссе. За каждой несется облако снежной пыли. Одинокий бульдозер, расчищающий слежавшийся снег на перекрестке. Уютное тепло полупустого автобуса. На остановке женщина держит за руку ребенка. У него широко открыт рот и закрыты глаза. Видимо, он плачет. Двери автобуса распахиваются, теперь уже слышен плач, точнее, рев. Женщина с ревущим ребенком входит в автобус.
«Поори, поори у меня», – говорит женщина.
Белая, извилистая бесконечная лента шоссе.
Позвонил Ирэне.