Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 66)
– Почему вы повесили портрет в алькове?
– Да, знаете, ко мне разная публика приходит. Не все понимают такое. А я любуюсь собой вечером перед сном и утром, когда встаю на работу.
– Как это чудесно, что ты сохранила портрет!
– Разумеется, сохранила! Но в искусстве я кое-что смыслю. Только зря вы пошли в отдел кадров.
– Почему?
– Потому что сплетни пойдут. У нас тут все же провинция.
– Ну извините, ради бога. У меня не было другого выхода.
На столе появляется недопитая бутылка виски и нераскупоренная бутылка венгерского «токая». Появляется также сковорода с жареными грибами. Сидим, пьем, едим. Сюзи все что-то говорит, что-то рассказывает. Я слушаю и смотрю на нее: знакомые, полузабытые интонации, знакомые, полузабытые жесты, знакомая манера держать рюмку двумя пальцами, кокетливо отставив мизинец, знакомая ослепительная улыбка (все зубы напоказ).
«Господи! – думаю я. – Двадцать один год я знаю эту женщину. Это же молодость моя сидит предо мною с рюмкой в руке и ослепительно улыбается! Это же она, полузабытая моя молодость!»
– Кто это штопал вам пуловер?
– А что?
– Плохо заштопано. Надо было нитки по цвету как следует подобрать.
– Это матушка штопала. Действительно, получилось неважно.
Пускаемся в воспоминания. Сюзи, оказывается, запомнила наш роман лучше меня. Удивительно.
– Вы меня простите за прошлое, – говорит она. – Я уродилась стервой. Я же холодная женщина, совершенно холодная. Мне мужчины и не нужны-то совсем. Но интересно играть с ними. Вот я и играю. Теперь уже меньше, правда. Теперь я сижу дома, вяжу, готовлю себе обеды, и ничего мне больше не надо. В кино даже не хожу, хотя кинотеатр в двух шагах. Совсем я уже старуха. А что вы сейчас пишите?
Рассказываю ей о своем романе о Насте. Слушает с интересом.
– Дадите почитать?
– Конечно дам!
– Хотите, я поставлю какую-нибудь пластинку? Что вам больше нравится – джаз, рок, диско?
Я поглядываю на часы.
– Торопитесь?
– Не очень. Но надо успеть хотя бы на последнюю электричку.
– Успеете. Давайте кофе пить. Вам заварить, или вы любите растворимый?
– Мне очень неловко, Сюзи. Я столь неожиданно… Но приняли вы меня по-царски.
– Вы тоже принимали меня когда-то по-царски. Теперь пришла моя очередь.
Опять гляжу на часы.
– Не бойтесь. Я вас не выгоню. Останетесь у меня ночевать и уедете утром.
– Не слишком ли это роскошно, Сюзи?
– Нет, не слишком. Место есть, и белье чистое найдется.
Она постелила мне на диване.
– Если хотите, можете принять душ.
– С удовольствием!
Когда я вернулся из ванной, она уже лежала в постели. Верхний свет был выключен, горел лишь торшер у дивана.
– Спокойной ночи, Сюзи!
– Спокойной ночи! Я завела вам будильник на шесть часов. Устроит?
– Устроит.
Я погасил торшер и лег на чистую, хрустящую простыню, положил голову на подушку в чистой, хрустящей наволочке и укрылся одеялом в чистом, хрустящем пододеяльнике.
Я лежал на спине, заложив руки под голову. Окно было открыто. В полумраке было видно, как колышется от ветра тюлевая занавеска. Из порта доносились свистки, скрежет железа, негромкие глухие удары – шла ночная погрузка леса.
Я лежал и изумлялся. Все было как во сне. Думая о встрече с нею, я перебрал множество возможных вариантов. Но этот оказался совершенно неожиданным.
– Я бы выпила еще одну рюмку «токая»! – сказала Сюзи.
Зажег торшер, надел тапочки, подошел к столу, налил «токай» в рюмку, подошел к кровати. Она смотрела на меня, улыбаясь. Подал ей рюмку и сел на край кровати. Чокнулись.
– Ты понимаешь, Алексеев, – перешла она вдруг на «ты», – ты понимаешь, что происходит? Через 21 год после нашего знакомства ты первый раз у меня в гостях, первый раз у меня ночуешь!
– Да, понимаю, – сказал я. – Это непостижимо.
Она лежала, накрывшись до пояса одеялом. Грудь была прикрыта кружевной белой сорочкой. Обнаженные руки лежали на одеяле.
– Мне хочется тебя поцеловать, – сказал я.
– Попробуй! – ответила она.
Я наклонился, поцеловал ее в плечо, потом попытался поцеловать в губы. Она отклонила голову. И поцелуй пришелся в щеку. Я стал целовать ее волосы, уши, ключицы. Она не сопротивлялась. Я откинул одеяло и лег рядом с нею. Она обняла меня за шею и прижалась щекой к моему плечу. От нее пахло вином, табаком и крепкими духами. «Это, конечно, сон!» – думал я, гладя ее грудь, спрятанную под сорочкой.
– Ну что, Алексеев? Решил осчастливить бедную, одинокую женщину? – сказала она.
– А ты, я вижу, все такая же злюка, – отпарировал я.
Она мне так и не отдалась. Когда я предпринимал не слишком сильные попытки, она начинала брыкаться и отпихивала меня изо всех сил.
– Не хочу! Слышишь, Алексеев? Не хочу! Отстань!
А после снова прижималась ко мне, клала голову мне на плечо и обнимала за шею горячей рукой. Всю ночь мы не сомкнули глаз. Всю ночь так и пролежали обнявшись, как муж и жена, уставшие от обладания друг другом.
Будильник не зазвонил. Когда рассвело, я поднес его к лицу – стрелки показывали половину седьмого.
– Странно, – сказала Сюзи, – он вполне исправен!
Я быстро оделся, умылся, подошел к постели, поцеловал ее в щеку.
– Спасибо за гостеприимство, за вино, за грибы, за кофе, за ночлег…
– Не обижайся, – сказала она. – Ты же знаешь, я немножко ненормальная. Да ты, по-моему, не очень-то и хотел. Подай мне халатик!
Подал ей халатик. Она просунула руки в рукава, пригладила волосы, встала.
В прихожей обнялись в последний раз. Дверь открылась. Спустившись на один марш, я помахал ей рукой.
Пустынные улицы. Вокзал. Пустая электричка. Снова леса за окном. Нет, право же, это сон! Поэтому, наверное, и спать совсем не хочется.
Все это случилось в среду, 28 августа. В четверг я послал ей из Комарова телеграмму: «Жду в субботу с утра». Но она не приехала.
В субботу вечером послал вторую телеграмму: «Жду в воскресенье весь день». Она не приехала.
В голове моей ералаш полнейший. Неужели эта самонадеянная провинциалочка, эта капризная машинисточка с большим ртом и длинными ногами, неужели эта двадцатилетняя нимфа и эта сорокалетняя матрона, неужели она и есть женщина моей жизни?
«Литературный вечер» у Г. Гампер. Читает стихи Владимир Рецептер. Все хвалят. Я молчу. И неловко мне как-то молчать.
Привез из Питера восьмой номер «Невы». Дал его соседям по столу. Они почитали. Лев Абелевич извинился и сказал, что верлибр он совсем не понимает. А супруга его сказала, что стихи прелестные.