Геннадий Абрамов – Птенец (страница 10)

— Значит, по рукам?

— Секунду... Я думал, у вас хозяйство военное.

— Больше тебе скажу — секретное. Согласишься, возьму подписку о неразглашении.

— Да я... Могила.

— Корреспондент ты небось липовый. Но это ладно, твое дело. А подписку организую по всей форме. Сболтнешь — упеку.

— Когда приступать?

— А хоть прямо сейчас.

— Там у вас, в гарнизоне, найдется какой-нибудь буфет? Столовка, надеюсь, есть?

— Покормят.

— И баиньки?

— И банька. Вот, поставь свою закорючку. Тут.

— Баньку я уважаю. С малолетства. С тех пор, как меня запродали в высший свет.

Иван подписал какую-то справку в четверть листа, небрежно пробежав ее по диагонали — канцеляризмы и штампы.

— Порядок. Ровно через сорок восемь часов ты свободен.

— Наконец-то... Я не ослышался? Вы сказали — свободен?

— Блудило, — добродушно ругнулся начальник. — Вадик!

Вошел тот самый молчаливый солдат, что провожал сюда Ржагина.

— К Акулине!

— Есть! — гаркнул солдат, цокнув каблуками.

Командир, хлопнув подтяжками по животу, сально заулыбался и, точно завидуя, подмигнул Ивану.

— Вечерком, может, и проведаю. Все-таки ты занятный.

— Е бэ жэ, как говорил Толстой.

— Иди ты? — удивился он. — Сам Толстой? — и расхохотался. — Который граф?

Вздернув рюкзак, Иван было направился к выходу, однако Вадик стволом винтовки путь ему преградил и указал, что им сейчас не сюда, а во-о-о-он туда надо.

— Там же умывальник, — Ржагин не понимал, куда следует идти, перед ним была глухая стена. Некоторое время полуголый начальник наслаждался его замешательством, затем нажал кнопку, и под сытый хохот его стена с негромким скрежетом разъехалась.

Иван укоризненно покачал головой.

— Как дети, честное слово.

И шагнул в проем.

Пройдя притемненным туннелем, взрезающим вал понизу, оказались на живописном укосе, пригреваемом мягким предвечерним солнцем. С внутренней стороны по подножию вала цвел мак, обступая изящные молодые сосны. Вниз и вдаль расстилался богатый сад, и Ржагин пожалел, что яблони и вишни уже отцвели. Они медленно двинулись по дорожке. Всюду зрелая, сочная зелень, ухоженные газоны. Вокруг пышных цветочных клумб трава была не просто аккуратно подстрижена, а вся в каких-то виньеточках, в продуманно выстриженных вензельках. Оставлены небольшие островки и поляны, где, должно быть, разрешалось поваляться. Вскоре, выныривая из-за деревьев, им стали попадаться слева и справа рубленые, искусно украшенные резьбой, яркой расцветки строения — избы на курьих ножках, теремки, верандочки, беседки, лавочки, оформленные под зверей, стилизованные качели, качалки. Дорожка чуть переломилась и заметнее повела вниз. Открылось, блеснув, озеро, одетое по берегам в светлое дерево; веселые мостики, по-детски раскрашенные купальни. Неподалеку, с трех сторон окруженный фруктовыми деревьями, шикарный теннисный травяной корт, закрытый и сверху высокой белой металлической сеткой. Длинные горбатящиеся ряды теплиц, скотный двор. Старинная деревянная церковка, потемневшая от времени, но какая-то вся живая, умытая, чистенькая, а неподалеку от нее несколько, тоже раскрашенных, хозяйственных или жилых построек.

— Погодите, Вадик. Постоим.

Солдат с пониманием опустил к ногам винтовку и отошел.

— Красиво, — вполголоса проговорил Ржагин. — Ей-богу, красиво.

Конечно, думал он, сработал эффект неожиданности, и тем не менее. Этим невозможно насытиться. Как невозможно объесться нашими промышленными пейзажами — словно ржавое железо грызешь... И там человек. И тут человек. Но — украсил. Своими руками. Умение, ум, талант. И — любовь. Любовь прежде всего. Неужели все-таки может? Кто этот скромник, о котором ни слуху, ни духу? Вот бы кому орденов навешать, премий надавать. И опыт бы его — как можно шире... Впрочем... Торопишься, Ржагин. Красиво, спору нет, но как здесь живется смертному? Может быть, так выглядит ад? Может быть, повторилась и здесь гадкая история, когда в основе красивого нового дела ужасающее насилие, уничтожение, гибель? Все-таки колючая проволока. Солдат, и в руках у него не лютики.

— Вадик, чье хозяйство?

Солдат вздрогнул, подобрался и захлопал ресницами.

— Ваше?

Вадик испуганно затряс головой.

— Кто автор? Секрет?

Вадик насупился.

— Здесь раньше был монастырь?

Подойдя, солдат настороженно посмотрел на Ржагина и тронул стволом: иди, мол, хватит.

Они свернули и по аллее направились в сторону церкви. Но не дошли. Вадик скомандовал влево, потом еще раз влево, и они уткнулись в толстозадую раскляченную избу с игривым крылечком. Иван остановился и покорно стал ждать, а солдат сапогом надавил нижнюю ступеньку крыльца, и в избе приглушенно и нежно затренькал колокольчик.

Сейчас же к ним выплыла улыбающаяся пышная женщина, лет тридцати, в белом в голубой горошек длинном ситцевом платье, в красном кружевном переднике и красной косынке.

— Ай, умнички, — радостно всплеснула руками. — Какого раскрасавца привели.

Вадик, потоптавшись, сказал:

— На двое суток.

— Мало, мало, что он там себе думает, — заворчала она, не переставая любовно оглядывать Ивана. — Все, Вадик. Ступай.

— Есть! — отчеканил солдат, развернулся и зашагал прочь. — Милости просим, заходи, — ласково пригласила она Ржагина; в больших карих глазах ее жила такая приветливость, такая оберегающая доброта, что он едва не расслабился. — Заходи, гость ты наш дорогой.

— Какой гость? Я — вкалывать.

— И ты готов, миленький? — серебристо рассмеялась она.

— У меня есть выбор?

— Ой, да ты весь в саже. Пойдем-ка сначала в баньку.

— Как мне вас называть?

— Лина. Просто Лина.

— Пошамать бы, Лин. Фельдфебель врал, у вас тут столовка.

— Сними мешочек. Вот так. Проголодался, бедненький. Совсем невтерпеж?

— Ага.

Она упорхнула и быстро вернулась, неся в руках теплую булку и молоко в глиняной кружке.

— Перекуси. А после бани накормим хорошенько.

Иван вмиг все смолотил. И, борясь с искушением попросить еще, выдавил:

— Ведите.

Хотел было достать из рюкзака чистую смену, но Лина ласково не позволила.

— Найдем что-нибудь. Казенное.

И снова шли садом, по тропам игрушечного города. И снова Иван изумлялся, глазея по сторонам.

Баня находилась чуть на отшибе, в глубине невысокой моложавой дубравы. Изба-теремок на высоких ножках, торчащих из заглубленного бетонного корыта, устроенного под ней, должно быть, для стоков.