Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 52)

Марфа-то, а? Постращать… На нее похоже. Наверно, о том и сговор у них был, да толком и сами не решили. Минуты ожидали, случая. Глупые. Эх, Марфа, да разве такое можно дочке поручать?.. Да, умная ты у нас, а глупая… Но — любишь. Вижу, чую — дорог. Как ведешь себя, как молчишь — ценю. Ох, и ценю, хоть и сказать не умею. Знай… Это я вас довел, я. И виноватить одного меня надо, я вас, безвинных, в пучину увлек… Пелена и звон гулкий, дальний… Считай, жизнь прожил, а случилось вот, и разобрать не могу, вроде как и себя по сю пору не разглядел хорошенько… Да, Марфа, что правда, то правда, слаб я, и умом, и волею, и догадкой слаб. Не знаю, не понимаю ничего. Ни про себя, ни про вас. Что за напасть, что за беда такая? Любовь не любовь, а так, неизвестно что, то в жар кидает, то в холод, бродишь дураком, себя не чуя, плетешься за ней, как хвост, все думаешь, как лучше ей сделать, приятнее, все готов отдать, только чтоб ей хорошо было, а выходит… Выходит как-то наперекосяк, всем хуже… И уж дальше некуда. Вон Верка какая сегодня… некуда…

И долго еще стоял у реки Соков, смотрел, куда глаз упадет, курил и неслышно сам с собой разговаривал.

6

Не полегчало. Когда от самых заберегов наискосок по крутизне поднялся и вышел на широкую здесь, подраскисшую за день набережную, и побрел наугад вдоль реки, напротив, еще туманнее как-то, еще тягостнее на душе сделалось. Вот и хоронится, прячется от всех, тужится в одиночку, пробует унять в себе напасть разрушающую, а, видно, хворь сильнее, неодолимее, и один на один с ней не совладать. И на людях нескладно, и в убеге — мука.

Свет серел, надвигались скорые предвесенние сумерки.

Соков о жене, о Марфе подумал, решил было в столовую к ней нагрянуть, вызвать и повиниться, сказать прямо все то, что себе эти дни говорил; может, спросить участия, помощи. Или им уехать куда? Вместе? Скрыться и переждать, авось пройдет, отпустит… Она бы обрадовалась, Марфа, — тому, что сказал, что сам к ней с этим пришел, без подсказки и понуждения. Обрадовалась, сказала бы, рада я, Потапушка; стало быть, дорога я тебе, раз с тайным ко мне пришел, ну а ежели и впрямь дорога, то вместе мы с тобой любого черта одолеем… Прямо как наяву увидел Соков ее лицо, ответную улыбку ее, услышал голос, такой на радостях звонкий…

А что потом? Разве переменится что-нибудь?

Или одному куда закатиться? Подальше, с глаз долой, и так бы там себя запрячь, чтоб ни сил, ни роздыху, ни памяти никакой — а? Лето пересидеть, вернуться вольным, покойным, да, может, с деньгами немалыми — а? Умотать, что ли? Да хоть прямо сейчас, все одно куда…

Соков шел, опустив, голову, глядя вниз, под ноги — по топкой, с обманчивыми лужами, а местами прочной, осклизлой, с гребешком посередке и покатыми боками, тропе — искал, где ступить безопаснее. Тропа изгибалась часто, взбегая и упадая на взгорках, суетливо петляла среди хилых пыльных березок, уводя его постепенно от жилых домов, на пустынную окраину, утыканную недавно посаженными, но уже чахнущими смолоду деревцами. Летом здесь зона отдыха, зимой на лыжах бегают, юные мамы коляски катают, однако по весне, по такой мокряди — никого. И только подумал так, услышал впереди голоса. Глянул — группка, какие-то люди за деревьями; похоже, молодежь, ребятня. Шумят, резвятся. Мелькают распахнутые куртки, азарт у них, гон — беда с ними, вечно их тянет в самую топь, где не ходит никто. Вроде в сапогах, и то молодцы. Шастают по снегу, чавкают, чмокают, проваливаясь далеко, аж вскрай голенища, по самый его верх.

Да никак Нужин со своими?

Подошел и видит: сидит на коленях в снегу Максим, простоволосый, без куртки, в рубашке одной, весь замызганный, мокрый, в налипших обшлепах заскорузлого снега, голову опущенную руками закрыл, хнычет: не буду, не буду я, не подойду к ней, вот мне гадом быть, не бейте, отпустите, не буду я, не подойду к ней, — от рохля, догадался Соков, это они отловили его, а он от Верки отрекается; да встал бы, дурачок, и накостылял хорошенько; э, дружок, нет, не годишься ты нам в зятья. А парни скачут, вокруг, шумят торжествующе, некоторые с палками, швыряют в Максима намерзью, спекшимся снегом, кусками грязного наста. Тут и те, что тогда у дома стояли, и еще трое новеньких, свои, из поселка, конечно, у двоих из-под курток форма школьная, но вот чьи они, кто родители у них, жалко, не знал. Знать бы, завтра же через отцов взбучку устроил, приструнил бы.

— А ну прекратить! — строго крикнул Потап. — Герои чертовы. Горазды над одним измываться. А ну разойдись!

Парни замерли и примолкли, завидев Сокова, один Максим только, не услышав, видно, стонал нараспев и хныкал, долдонил свое.

Соков, не сходя покамест с тропинки, стращал:

— Ты опять за старое, Никитка? Ступай сюда, уши оборву.

— Разбежался.

— Максим! Эй! — позвал Соков. — Да брось ты хныкать. Вставай, нашел перед кем.

Максим обернул на голос жалкое исплаканное лицо.

— Сидеть, — шикнул Нужин; он, похоже, и здесь верховодил.

— Подымайся, Максим, не бойся. Топай сюда. Сам я к тебе, видишь, не пройду, сыро там, глубоко. А ты иди.

— Сидеть, — снова приказал Нужин.

— Ну же, Максим. Здесь я, двое нас. Тронут, я им всем башку отверну. Шагай, отряхну хоть. — Максим не двигался, лишь шеей вертел, прикидывал, как бы не прогадать. — Ты же рабочий парень! Что ты этих шибздиков испугался? Смелей, давай ко мне, загорожу.

Максим привстал, озираясь. В него тут же кинул один, угодил в локоть. А Нужин угрозно палку-сук приподнял.

— Ах, сукины дети, — не вытерпел Соков. — Ну, погоди у меня.

И шагнул обок тропы — впоперек ей, по целине, уже порядком встоптанной здесь, взрыхленной, в воронках, в столбовых провалах от сапог, со дна затянутых темной талой водой. Тотчас по колено вымок, едва ботинки не потерял, зачертыхался.

Максим бросился навстречу ему, спрятался на груди, плача навзрыд.

— Ну-ну, не скули.

— Из-за… Верки, Потап Иваныч… Они из-за Верки.

— Понял, парень. Понял.

— На одного… Еще бы… Сладили.

— Успокойся — ну, — Соков легонько его потрепал. — Ну. Что хотят-то?

— Чтоб от Верки… отказался… навсегда.

— Ишь ты, даже навсегда. А как?

— Клятву брали.

— Какую еще клятву?

— Еще… подойду к ней… хана.

— И ты дал? — изумился Соков, хотя и знал уже, что дал.

Максим заикался сейчас, потрепанный, дрожащий, а Сокову почему-то не жаль его было, хотя и защищал, даже брезгливо как-то.

— Уооййй!.. Заразы, — ему затылок болью обожгло, кто-то сзади льдышкой запулил.

Соков голову в плечи вжал, руками, ушиб потер и, как с болью справился, распрямился, развернулся увидеть паршивца, поймать и наказать немедленно. А ему в грудь, и в лицо, и в спину — еще. По сигналу Нужина солдатики его, отложив палки, теперь не прячась, дружно ломали наст, сшибали под деревьями сапогами нарост ледяной, хватали, что под руку попадет и безоглядно, сердито кидали наперегонки в Сокова. Лица злорадные, с едкой косой усмешкой, жаркие.

Потап, кое-как прикрывшись, локти выставив, саданул матом и рванулся поймать ближнего. Не тут-то было — резвун, как заяц ускакал. А тем временем в спину Сокову, в голову — шлеп, бац. Взревел Соков, метнулся за другим, выбрал такого, который похилее, пожиже, и погнал, хлюпая и проваливаясь, задыхаясь и матерясь, уже до конца, до победного. Кружили, петляли. Краем глаза Соков ухватил, что Максим снова сел как сидел, на прежнем месте, голову укрыл и замямлил, зашамкал губами клятву свою, низость свою, хотя никто теперь за ним не присматривал, орава за Потапом порядочно отшатнулась. «И за такого, — мелькнуло у Сокова, — с мелкотой связался, ползаю по пузо в снегу. Ну и жениха отхватила Верка. Срам».

Парень, убегавший от Сокова, чувствуя, что его догоняют, с испугу мельтешил, падал часто.

— Стой, сукин сын! Стой! — тяжело дыша, хрипел вслед ему Потап. — Не уйдешь… Все равно… достану… раздавлю, гад.

Сзади наседала команда Нужина. Но на бегу, впопыхах, спотыкаясь, бросали не так прицельно и метко, больше мазали, ну и вопили и обзывались, чтобы отвлечь Сокова, утянуть на другого, пусть бы за отдохнувшим теперь пустился, потом за третьим, вот и растряс бы себя, сдох. Не получалось — впусте были сейчас для него обидные слова, брань, он и боли будто не чуял, терпел, жал и жал, нацелившись, этого, которого заранее выбрал. Мотались, виляя, на пятачке, мяли наст, месили открывавшийся под ломкой коркой рассыпчатый нежный снег.

— Спаси… Кит! — запросил парень, чуя, что не убежит.

— Заворачивай, балда! — кричал сзади Нужин. — Заворачивай, прикроем!

Сблизившись с беглецом метров до полутора, Соков, резко толкнувшись, рыбкой, влет бросился парню в ноги. Зацепил, сшиб. Парень задергался, вырываясь, но Потап держался ухватисто, цепко. Подтянул за сапог, перехватил за брючину и, лежа, по-пластунски, подтянулся, накрыл. Парень тоненько запищал. Потап сел верхом на него, смахнул с негодяя шапку и, взяв в кулак косматую гриву, чувствительно покунал его носом в шершавый сизый наст. Наевшись досыта, парень заныл: уа-аг. Потап встал и вытянул за волосы, поднял его за собой.

— Ты чей? — тряхнул. — Фамилия? — и руки ему сзади свел, сжал.

Парень одышливо фыркнул, пытаясь сдуть налипший к щекам снег, молчал.

— Ну! — еще тряхнул. — Отвечай, дрянь такая!

— Тихо, Потап Иваныч, тихо, — услышал вблизи голос Нужина. — Не в милиции пока.