Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 38)

Покончив с едой, он свернул газету и выбросил ее в корзину для мусора. Убрал в ящик стола чай и сахар, смахнул хлебные крошки и в туалете сполоснул кружку холодной водой. До окончания обеденного перерыва оставалось еще минут восемнадцать, и он решил пойти на улицу погулять.

На улице было хорошо. Заложив руки за спину, он не спеша, прогулочным шагом направился в сторону набережной. Шел и смотрел по сторонам, на дома, на людей, проходящих мимо. Незнакомой молодой маме помог поднять на тротуар коляску с ребенком. Улыбнулся ей в ответ, когда она от души его поблагодарила. Заглянул по пути в магазин и купил Санчо сладостей.

Однако случилась неприятность: он слишком долго стоял в очереди в магазине. Вахтер при входе остановил его и отобрал пропуск за то, что он опоздал, прогуляв семь минут производственного времени. Согласно инструкции вахтер позвонил в отдел начальнику, требуя принять меры, наложить на опоздавшего дисциплинарное взыскание, и только тогда пропустил его на рабочее место.

От этого неприятного эпизода настроение у него упало, он сердился на себя за невнимательность и непростительное легкомыслие, его расстроила грубость и безапелляционность вахтера. Сидя за своим столом, он никак не мог сосредоточиться мыслями на работе, минут двадцать попусту просидел над заданием смежному отделу и в конце концов так и отложил его в сторону.

Чтобы немного отвлечься, он вышел в коридор поговорить с кем-нибудь.

Вдоль стен и на площадках лестниц стояли группками по три-четыре человека сотрудники разных отделов. Такую картину можно было наблюдать в любое время от 9.30 до 18.15. Мужчины и женщины, они стояли и негромко беседовали, и у каждой группы был свой предмет разговора. Говорили о том, о чем интересно было поговорить, — о международном положении, о последних спортивных событиях, о театре, кино и книгах, о моде и о том, кто во что сегодня одет и как выглядит, о предстоящих или сбывшихся перемещениях в должности и о предполагаемом, по слухам, повышении заработной, платы, делились свежими анекдотами и мыслями — своими или услышанными… Словом, чтобы отвлечься, в любое время можно было без труда найти подходящую группку и примкнуть.

Из уважения к плановику Петру Борисовичу он включился в спор о достоинствах певцов Гуляева, Пьехи и давно умершего Шаляпина. Кто из них настоящий артист, а кто — просто хороший голос. Петр Борисович современных певцов не признавал, слышать их толком не слышал, но спорил горячо. Однако и оппоненты не сдавали своих позиций. Немного переждав, чтобы понять, в чем суть разногласий, и активно, включившись в спор, он взял сторону Петра Борисовича. Вдвоем, совместными усилиями они быстро доказали, что Шаляпин, не в пример нынешним, и артист и голос, дальше говорить было не о чем, и группка распалась.

Беседа подействовала благоприятным образом, и он, вернувшись на рабочее место, почувствовал себя гораздо свободнее и увереннее. Взялся штудировать отчет сторонней организации о конструкции нитьевых фильер, увлекся, и дело пошло удивительно быстро, но тут, к сожалению, его прервали, он услышал нетерпеливые звонки — короткий и длинный, что означало, что его требует к себе в кабинет начальник отдела.

Начальник отдела, предложив ему сесть, недовольно спросил, почему он вовремя не пришел на работу после обеда. Он сказал, что это и для него самого вышло неожиданно и опоздал он, разумеется, не намеренно, однако понимает, что подвел отдел, и должен извиниться и со всей ответственностью заверить, что впредь подобное не повторится. Затем не удержался и пожаловался начальнику отдела на грубого вахтера, сетуя на то, что неграмотный человек не имеет права действовать столь резко и вызывающе по отношению к сотрудникам с высшим образованием. И вообще, добавил он заметно тише, словно устыдившись своей решительности, я считаю, что деятельность инженерного состава предприятия как-то глупо контролировать по минутам. Начальник отдела ничего на это не возразил, только сказал: идите и работайте, и добавил, что за это опоздание, ставшее известным администрации, будет вынужден лишить его премии.

Со смешанным чувством досады и облегчения, что неприятная история и разговор с начальником уже в прошлом, он возвратился к себе. На столе у него лежал пухлый рулон чертежей смежного отдела, принесенный, видимо, в его отсутствие, и он — так как Силыч уже зажег свою лампу — наспех их просмотрел и согласовал. У него стало уже привычкой последний час рабочего времени украдкой почитывать интересную книгу. Всем другим писателям он предпочитал Сименона, считая, что этот французский писатель, как никто другой, умеет не только захватывающе построить интригу, но и удивительно тонко и глубоко раскрывает душу потерявшегося в жизни, слабого человека.

За минуту перед тем, как прозвенеть звонку, Четкин Сергей Иванович, снимая рабочий халат и поправляя прическу, предложил ему пойти вместе на футбол. Следом Коля Бражкин, хитровато подмигнув, позвал заглянуть в «автомат». Самуил Кадиевич, деликатно взяв его, как девушку, под руку, тихо спросил, не согласится ли он скоротать вечер в кругу чужой семьи. На все предложения он смущенно улыбался и пожимал плечами. Это была своего рода игра, возобновлявшаяся каждый вечер перед уходом. Сотрудники отдела слегка подшучивали над тем, что он малообщителен, после работы непременно спешит домой, от жены не может и шагу ступить, и приглашали его развлечься лишь для того, чтобы в очередной раз позабавиться его смущением.

Домой он возвращался в часы «пик», и в метро, в раздражающей тесноте переполненного людьми вагона, потерялось и исчезло чуть грустное, безмятежное настроение, навеянное прекрасной книгой Сименона.

Жена встретила его с привычной сдержанной приветливостью.

Похвалив мимоходом ее сегодняшнее платье, прическу, он вошел в кухню и сел за столик, на котором, как обычно, уже накрыт был для него ужин. Из комнаты, занимаясь там приготовлениями к приему гостей, жена сказала ему, что, во-первых, газеты, которые принесли сегодня после его ухода, лежат, как всегда, на ночном столике в спальне и, во-вторых, пусть он не забудет: бутерброды, которые она ему приготовила к завтрашнему обеду, лежат в полиэтиленовом мешочке в холодильнике, как обычно, на средней полке.

Поблагодарив за ужин, он перед уходом поинтересовался, кого она ждет в гости сегодня вечером. Она сказала, что придут девочки из редакции и ее давние близкие друзья, с которыми она училась еще в школе: архитектор с женой и один художник-график, не очень, может быть, популярный, но понимаемый и ценимый истинными знатоками живописи. Это все люди, добавила она, не интересные тебе, а мне с ними будет хорошо.

В спальне он сменил пиджак и снял галстук.

Провожая его, жена подставила ему щеку для поцелуя, внимательно и привычно посмотрела на него, тем самым спрашивая, в котором часу ждать его возвращения домой. Он ответил, что сегодня к ним в клуб приглашен выдающийся гроссмейстер Василий Смыслов, и потому вернется он скорее всего не раньше одиннадцати.

Теперь в метро было значительна свободнее, в вагоне ему удалось сесть, и, забыв обо всем, о своих неприятностях на работе, о грубом вахтере, о жене, думая только о предстоящей встрече, он доехал до станции «Павелецкая».

Из метро он вышел на площадь и направился к зданию вокзала. Он шел, пытаясь обогнать впереди идущих с чемоданами людей, непривычно быстрым и неровным шагом, нелепо взмахивая руками.

В зале, где размещались камеры хранения, он через головы пассажиров, толпившихся в очереди возле окошечка, легким кивком поприветствовал знакомого кладовщика. В ответ тот понимающе кивнул, минуту-другую отсутствовал, затем вынес и выставил на прилавок его багаж, попросив пассажиров посторониться и разрешить человеку подойти к своим вещам.

Это был вытянутый прямоугольный ящик довольно больших размеров. По боковым сторонам его через равные промежутки были вырезаны яйцевидные отверстия, затянутые цветной фольгой; сверху на крышке позвякивало тяжелое ручное кольцо и было крупно выведено белой краской: «Не кантовать!», по торцам — двустворчатые дверцы с английским замком.

С этим вызывающим недоуменные взгляды ящиком он прошел к концу платформы, где было не так людно, достал ключ и отомкнул замок.

Показалась лохматая морда. Санчо радостно заскулил и лизнул ладонь хозяина. Тот ласково взял его на руки, потрепал за ухом, погладил голову. Пес был радостно возбужден. Спрыгнул с рук, закрутился волчком, гавкнул, попрыгал на задних лапках и, получив свою конфету, припустился вдоль платформы с таким азартом, что редкие прохожие, ожидавшие на платформе электричку, либо останавливались от неожиданности, либо шарахались в испуге в сторону.

Это был крупный долгобудылый фокстерьер чистой масти. Шерсть его по бокам лоснилась, весь он казался неухоженным, но был шустрый, живой, радостный, вызывая ответную радость у хозяина и улыбку у встречных.

Пока Санчо носился по перрону, он вычистил ящик, положил в него, еду на завтра, сменил воду и затем сдал конуру снова в камеру хранения. Кликнул Санчо, и они отправились на прогулку.

Солнце садилось где-то там, за Якиманкой, и на теплый асфальт легли теперь тени больших каменных зданий.