Гэнки Кавамура – Сотня цветов. Японская драма о сыне, матери и ускользающей во времени памяти (страница 39)
Как приходит время прощаться, у Юрико на лице появляется грусть. Как-то она даже бросилась умолять Идзуми, чтобы он не уезжал: «Ну что тебе стоит? Останься на ночь, а завтра уже отправишься домой». Теперь, чтобы мама так не убивалась, они сначала договариваются о следующей встрече и на том уже расстаются.
– И правда! У вас и здоровье позволяет, так почему бы вам с сыном куда-нибудь не съездить? – Мидзуки ласково посмотрела на Юрико, подхватив ее за ручку. Владелица пансионата излучала свет, даже когда солнце уже скрывалось. Хвала ее неиссякаемой энергии и бодрости духа!
– Фейерверки… – пролепетала Юрико. В ее голосе уже чувствовалась сонливость: вероятно, игра на фортепиано ее сегодня несколько утомила.
– Хочешь посмотреть на фейерверки? Здорово! Я за! Тогда сходим на фестиваль фейерверков? – сразу подхватил Идзуми, но, как оказалось, мама еще не договорила.
– Полукруглые… фейерверки…
– Полукруглые? Что ты имеешь в виду?
Было видно, как Юрико изо всех сил старалась отыскать в голове нужные слова, но, судя по всему, ей не удавалось подобрать более меткое определение: она только повторяла словосочетание «полукруглые фейерверки». Попытки объяснить прервал треск гравия под колесами подъезжавшего такси.
– Ладно, я почитаю про всякие фестивали, потом решим! – завершил тему Идзуми. Он уже собирался садиться в такси, как мама, неуверенно держась на ногах, подбежала к сыну и сжала его в объятиях.
– Люблю тебя, – шепнул на ухо голос, окрашенный легкой дрожью. Это сообщение предназначалось только ему. Больше никто не должен был его слышать. Идзуми почувствовал в прикосновении обнимавших его рук что-то незнакомое; в нем было нечто не родительское.
Каори могла смотреть на них через машинное окно. Идзуми готов был сквозь землю провалиться. Он аккуратно выбрался из объятий и запрыгнул в такси.
В пути, пролегавшем вдоль берега погрузившегося во тьму моря, Идзуми мысленно погрузился в окутавший его мамин запах. Аромат, сочетавший в себе сладость цветов и горечь трав. В голове Идзуми мелькнуло воспоминание из детства: они лежат с мамой под одним одеялом, мама обнимает его со словами: «Ну все, теперь от тебя будет пахнуть так же, как от меня».
Каори, которая всю дорогу в электричке провела в отключке, по прибытии домой сразу засела за ноутбук и начала возиться с работой – сна ни в одном глазу. Она жалобно проскулила, что в почте накопилось больше десяти писем, с которыми надо в срочном порядке разобраться.
– Ужас! И какой только беременной женщине такая нагрузка будет под силу!
Идзуми беспокоился о здоровье жены, но предпочел все-таки не читать нотации, а высказать свое мнение в шутливой форме. Каори сама решила, что будет во что бы то ни стало работать, пока не придет время рожать, да и этот процесс позволял ей развеяться.
– Что уж теперь. Я сама на это подписалась. Вот разберусь с этим как следует, и тогда можно будет со спокойной душой уходить в декрет.
Время неслось, и уже через месяц в Токио должен был состояться концерт немецкого симфонического оркестра, который курировала Каори.
Вместе с этим велась работа над специальным японским изданием сборника композиций, а еще нужно было позаботиться о постерах и других бумажных материалах: в общем, дел было невпроворот. Идзуми вспомнились слова Маки о том, что Каори и к материнским обязанностям будет относиться так же щепетильно, как к рабочим.
– Там ни у кого челюсть не отвиснет, когда вы с таким пузиком явитесь на переговоры?
Идзуми достал бутылку купленной про запас минеральной воды с газом, наполнил ею два стоявших уже с кубиками льда стакана и переставил один из них к ноутбуку.
Каори ответила благодарной улыбкой.
– Не говори! Лучше бы мне так и сказали: «С такой комплекцией можешь пока посидеть дома». Им же самим со мной лишняя морока: мне постоянно какая-нибудь помощь требуется. А сейчас еще такие времена, что чуть не так человек прикоснется или посмотрит – ему окружающие сразу: «Харассмент!»
– М-да, помогайте, но не смотрите и пальцем не трогайте. И как это понимать?
– Ага, а вот еще: нельзя и подумать, чтобы сейчас работодатель настаивал на том, чтобы беременная женщина работала, но если он прямо скажет на работу не выходить, то это снова «харассмент!». В итоге все зависит от того, каких представлений придерживается сама женщина.
Беседа сопровождалась шустрым стуком клавиатуры, по которой безостановочно бегали пальцы Каори. Она практически в два счета расправилась с половиной почтового ящика.
– Зная мою маму, можно предположить, что она перед родами тоже работала до последнего. А что ей, матери-одиночке, еще оставалось? От нее даже родители отвернулись, помощи ждать было неоткуда. Она даже в больницу меня рожать приехала сама.
Тот день, когда Идзуми появился на свет, Юрико описывала в дневнике. Но сам сын от нее никогда ничего про то не слышал.
– Мурашки по коже, как представлю, что тогда в одиночестве чувствовала твоя мама.
– Сейчас я осознаю, насколько тяжело ей было. Да и после моего рождения: и работать приходилось за двоих, и весь быт был тоже на ней одной.
Каори с сочувственным пониманием кивала в ответ, но вдруг, как током ударило, она оторвала глаза от экрана ноутбука и застыла: к ней будто пришло озарение. В эту секунду послышалось, как в стакане шипят пузырьки газа.
– Я сегодня заметила! Когда мы за столом сидели, твоя мама тоже не притронулась к своей порции мисо-супа.
Среди всех собравшихся тем вечером под крышей пансионата только двое не съели даже одну ложечку мисо-супа – Идзуми и Юрико. Они быстренько все за собой убрали, чтобы никто не заметил, но от зоркого глаза Каори ничего было не утаить.
В тот день, когда Идзуми в последний раз ел приготовленный мамой мисо-суп, с самого утра падали хлопья весеннего снега.
Юрико накормила сына завтраком; стоя в дверях, проводила взглядом удалявшуюся в сторону школы фигуру мальчика, вышла из дома и больше не вернулась.
Идзуми смиренно прождал пять дней. Временами приходили ученики, которые занимались с Юрико фортепиано, мальчик каждый раз растерянно сообщал, что мамы пока нет дома. Вскоре опустел холодильник, еще через некоторое время стал иссякать и мизерный запас хранившихся дома денег. Тогда Идзуми все-таки заглянул в лежавшую на столе мамину телефонную книжку и позвонил по найденному там телефону бабушке.
Женщина, узнав, что ее дочь сбежала из дома, бросив своего ребенка на произвол судьбы, лишалась дара речи. Молчание прервалось указанием сидеть дома и никуда не выходить, она пообещала подъехать к вечеру и бросила трубку. Несколько часов до приезда бабушки мальчик провел в уничтожении фотографий с Юрико. Он собрал все до единой: те, что висели на холодильнике, те, что стояли по дому в рамках, те, что хранились в альбомах, – и бросил в мусорный ящик.
Бабушка приезжала к Идзуми два раза в неделю, но в ее тяжелых вздохах читалось: «И как только так угораздило?..» Мальчик чувствовал, что забота о нем обременяет женщину, и чувствовал свою вину перед ней. Ему было стыдно и за маму, которая решила самостоятельно воспитывать ребенка, но в какой-то момент просто взяла и сбежала. Бабушка, вероятно, в тот момент испытывала те же чувства по отношению к дочери. Витавшее в воздухе порицание и связывало мальчика с бабушкой.
Через год Юрико вернулась. Идзуми нашел ее на кухне, где она как ни в чем не бывало занималась готовкой.
Мальчик проснулся от коснувшегося его обоняния запаха мисо-супа. Мама стояла в столбе поднимающегося пара и помешивала содержимое кастрюли. Бабушка с изнуренным видом сидела на диване и смотрела куда-то сквозь телевизор, по которому крутили утренние новости. Было не похоже, чтобы она сердилась: скорее испытывала душевное облегчение.
Глядя на маму, Идзуми не почувствовал ни радости от ее возвращения, ни злости по отношению к ней, он только удивился от неожиданности и пожелал доброго утра.
Возможно, в такой ситуации правильнее было бы поприветствовать маму словами «с возвращением», но Идзуми сказал то, что посчитал более уместным.
Этот год стал словно неудачным дублем, который вырезали при монтаже кинопленки, концы ленты аккуратно склеили, так что при просмотре никто даже не догадался бы, что это была не единая сцена. Идзуми с Юрико одобрили данную редакцию. Каждый из них мысленно постановил считать, что этого года не было. Они никогда и не обсуждали, что происходило в тот промежуток времени.
Жизнь вернулась в прежнее русло. Ничего не изменилось. Разве что… В тот день, когда мама вернулась, Идзуми не смог заставить себя попробовать приготовленный ею мисо-суп, Юрико тоже: она даже не взяла в руку ложку. С тех пор никто из них не ел это блюдо.
Идзуми не стал читать дневники сразу, как нашел их. Он забрал их и потом в офисе сложил в выдвижной ящик рабочего стола, так они и пролежали там некоторое время.
Ему было страшно смотреть вырезанный фрагмент кинопленки. В перерывах между работой он иногда доставал книги и сидел, уставившись в черные обложки, не в силах открыть их.
Перед глазами Идзуми были два числа: «1994» и «1995». Через что прошла мама за время своего отсутствия? Идзуми наконец признался себе, что в глубине души всегда надеялся, что она когда-нибудь расскажет ему об этом.