Гэнки Кавамура – Сотня цветов. Японская драма о сыне, матери и ускользающей во времени памяти (страница 37)
Время будто остановилось. Передо мной разворачивалась сцена из какого-то научно-фантастического романа: меня перенесло в иллюзорный мир, где все вокруг обездвижилось.
До университета Асабы-сан осталось рукой подать. Еще пара минут ходьбы, и покажутся ворота кампуса. Скоро я его увижу. Ноги больше не слушались. Я не могла сдвинуться с места. Меня словно парализовало. Послышался кисло-сладкий аромат мандаринов.
Ни с того ни с сего из моего горла вырвался истошный крик. Я стояла посреди развалин и кричала, не разбирая издаваемых звуков. Снова и снова. Я разрывала глотку, выпаливая одно и то же слово. Это… Это было имя моего сына. Мне нужно возвращаться. Возвращаться к Идзуми. Крик сменился хрипом, вместо имени Идзуми вырывался кашель. Слезы полились по щекам.
Идзуми… Идзуми… Идзуми!
Посреди руин, под небом, застланным черным дымом, я стояла и, не помня себя, выкрикивала его имя снова и снова.
11
Идзуми поднес ко рту пластиковую ложечку. Желтый пудинг аппетитно отливал глянцем. Юрико всегда была поклонницей пудингов, особенно тех, что с карамельным соусом. Причем ей больше нравились не те, что премиум-класса, с вычурными ингредиентами в составе, а самые обычные, с ярким привкусом яйца. А еще она любила паффы с кремовой начинкой.
Снаружи пансионата вовсю трещали цикады. Стрекот стоял настолько сильный, что даже действовало на нервы. На лужайке, высунув изо рта язык, лежал пес. Беспрерывные движения его живота, который вырастал, наполненный воздухом, и в ту же секунду сдувался, сообщали, какая невыносимая жара на улице. Острые солнечные лучи рассекали пространство, устанавливая границу между двумя царствами – царством Тьмы, господствовавшей внутри дома, и окаймлявшего его царства Света.
Как птенцы раскрывают клюв в ожидании пищи, так и Юрико сейчас разинула рот при приближении ложки с пудингом, которую поднес Идзуми. И как только пластик коснулся языка, она сомкнула губы и сгребла очередную порцию.
– Вкусно? – поинтересовался Идзуми.
– Очень! – кивнула Юрико, светившаяся детским восторгом. И это ребячество почему-то рождало в Идзуми особое ощущение семьи.
– Спасибо, Идзуми! Было вкусно! Очень вкусно! – рассыпалась в благодарностях мама, пока Идзуми вытирал салфеткой уголки ее рта.
«Когда я был маленьким, мама наверняка делала все то же самое, – промелькнуло в его голове. – Теперь мы просто поменялись ролями».
Юрико внезапно поперхнулась. Каори сразу подала ей кружку с чаем. Она все это время сидела рядом. Ее круглый живот выпячивался вперед: словно она засунула под платье баскетбольный мяч. Врач сообщил, что ребенок родится в конце месяца. Каори предположила, что после родов некоторое время у нее не получится выбираться к Юрико в пансионат, поэтому сегодня отправилась вместе с Идзуми.
– Ой, Никайдо-сан, спасибо! И что в такую глушь ради меня забралась, тоже спасибо, – покончив с чаем, Юрико начала осыпать благодарностями девушку.
– Мам, Каори.
– Да-да. Мику-тян, милая, ты так подросла за это время! Совсем уже взрослая стала! Как у тебя с «Грезами»? Уже хорошо получается?
– Мам, говорю же: это Каори, моя жена.
– Ой, ты уже женился? Идзуми, как я за тебя рада! Такая прекрасная девушка… – засветилась мама от счастья и взяла Каори за руку. Сегодня Юрико была на редкость разговорчивой. – Я так счастлива, что вы ко мне пришли вдвоем. Ой, Мику-тян, ты уже заметила? Стоит Идзуми проголодаться, так у него характер сразу же портится!
– Да, вы абсолютно правы! И я ума не приложу, что с этим делать… А вы как справлялись? – подхватила разговор Каори, подыгрывая маме, и та радостно продолжила:
– Да тут все просто: его достаточно накормить. Чем угодно. Я вот ему постоянно давала что-нибудь перекусить, бананы или еще что-то в этом роде.
– А ларчик просто открывался! Впредь буду следить, чтобы у нас дома всегда были бананы! – заключила Каори, и комната наполнилась женским смехом.
– Как же все-таки здорово, что вы вдвоем ко мне приехали, – еще раз отметила Юрико, и из уголков ее глаз полились слезы. Идзуми передавали, что в последнее время мама заливается плачем почти каждый день.
Собравшиеся за соседним столом постоялицы перебирали горох, которым была загружена плетеная корзинка: они отрывали хвостики и складывали стручки в глубокую металлическую тарелку. Их труд сопровождался бурными обсуждениями любимых певцов, молоденьких фигуристов – прямо застрявшая во времени компания подружек-старшеклассниц. Все движения рук «девушек» были верными и ловкими, и тарелка зеленела на глазах. Как и говорила владелица: телесная память просто так никуда не уходит. Идзуми тем временем, поглядывая на компанию за соседним столиком, ложку за ложкой отправлял пудинг маме в рот.
За последнюю пару недель Юрико, казалось, стало хуже.
– У вас мама еще молоденькая. Вероятно, поэтому болезнь так быстро прогрессирует, – пояснил на очередном плановом осмотре врач. – Но организм у нее держится бодрячком. Постарайтесь побольше с мамой общаться, рассказывать что-нибудь…
Получив такое наставление, Идзуми решил каждое воскресенье обязательно ездить к маме и разговаривать, разговаривать… Вот только после переезда в пансионат вытягивать слова из Юрико с каждым разом становилось труднее и труднее. Она все больше привыкала к жизни, в которой можно было обойтись односложными «да» и «нет»: их было достаточно в ситуациях, когда нужно было выбрать, например, блюдо на обед или чем сегодня всем вместе заняться. Мама словно ушла в свой собственный мир, отчего выглядела абсолютно одинокой. Но в то же время казалось, что, отключив речевые процессы, она освободилась от оков человеческого мышления, достигла некоего просветления.
Что удивительно, Идзуми стал чувствовать большую непринужденность в общении с матерью, когда у нее возникли проблемы с поддержанием разговора. Ушло ранее появлявшееся чувство пережатого горла, и теперь он говорил без умолку, перескакивая с одного на другое.
– У нас же в этом месяце родится ребенок. Как думаешь, на кого будет больше похож: на меня или на Каори? – в одно из воскресений спросил Идзуми.
Только закончился обед, и Юрико клонило в сон.
– Хм-м… – прозвучал многозначительный ответ: он обозначал то ли задумчивость, то ли желание поспать.
– А я, наверное, пошел в отца… Просто внешне у нас с тобой вообще ничего общего нет…
Идзуми никогда не слышал, чтобы кто-нибудь отмечал, что они с мамой похожи. Мальчиком он, разглядывая себя в зеркале, даже пробовал представить, как выглядит его отец. Сейчас он решил спросить об этом у матери.
Хотел прояснить для себя некоторые вещи, перед тем как сам станет отцом. Диалог, правда, получался односторонним – у Юрико уже смыкались глаза в полудреме, – и речь Идзуми носила в некоторой степени характер рефлексии.
– Что за человек он был, мой отец? Красавчик? Богач? Или он был никчемным существом? Поэтому ты его бросила? Или была какая-то другая причина, по которой вы расстались?
«Ты любила этого человека? Может, в твоем сердце есть кто-нибудь, кого ты не можешь забыть?» Идзуми успел замолкнуть прежде, чем эти вопросы успели вырваться наружу. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы мама догадалась о том, что он видел ее дневники.
– Дорогой, я люблю тебя. Люблю до беспамятства, – произнесла Юрико в полусне, ответив на не озвученный сыном вопрос.
Вот только кто этот «дорогой»? Отец Идзуми, Асаба или еще кто-то, о существовании кого сын даже не догадывался. Чей образ всплывет при последнем вдохе в сознании матери, в котором уже сейчас почти не осталось воспоминаний о прожитой любви?
– Как думаешь, из меня выйдет хороший отец?
В голове Идзуми никогда не существовало представления об отце. Не было у него в жизни мужчины, которого бы он глубоко уважал и вместе с тем боялся, который мог бы поддержать и проучить. Идзуми с мамой делали все, чтобы замаскировать этот дефект. Но сын так и не узнал, что такое отец. А теперь ему предстояло собирать из себя «папу», не имея на руках никакой инструкции или хотя бы картинки с конечным результатом.
Идзуми мучил вопрос о том, кем был его отец. Подонком, который бросил жену одну с ребенком на руках? Раз так, то не повторит ли Идзуми с Каори то же самое? Он надеялся услышать ответ от матери, но та уже снова погрузилась в дрему.
– Юрико-сан, смотрю, вам принесли очень вкусный пудинг! – раздался голос хозяйки пансионата.
В ответ на теплый взгляд подошедшей женщины мама еще сильнее расплылась в улыбке. Наблюдая эту картину, Идзуми снова убедился, что переезд в этот пансионат был правильным решением. Причем самым большим сокровищем здесь была сама Мидзуки с ее волевым характером и лучезарной сущностью.
– Какая радость, что и ваш сын сегодня у нас. Не хотите что-нибудь исполнить на фортепиано?
– Мама играет?
Этот вопрос показался хозяйке риторическим, и она сразу сообщила другую новость: что хотела попросить Юрико-сан выступить на музыкальном вечере, который планируется устроить в следующем месяце.
Идзуми был ошарашен, узнав, что мама снова села за инструмент, и не мог вымолвить ни слова. «Как здорово!» – подхватила вместо него Каори. Она постоянно вытирала струившийся по лбу пот. Здешняя жара была испытанием для нее. «К следующему месяцу у нас уже родится ребенок. Будет здорово, если нам удастся прийти к маме на выступление втроем».