ГенаЧ – На спине черепахи (страница 2)
Он объяснял. Он говорил: «Я так устроен. Мне нужно иногда уходить в себя. Это не про тебя. Это про то, что внутри меня есть пространство, куда я захожу, чтобы подумать. Ты там всегда есть, но я не могу говорить, когда думаю».
Л. кивала. Л. понимала. Л. старалась.
А потом через два часа спрашивала снова: «Точно не злишься?»
Оранжевый становился красным.
Когда они расстались, Л. плакала и говорила: «Я делала всё. Я принимала тебя любым. Почему этого мало?»
Он не знал, что ответить. Тогда не знал. Сейчас, глядя в таблицу, видел: проблема была не в Л. Проблема была в том, что он не знал своих красных зон. Он думал, что может принять всё. Что любовь — это бесконечная терпимость. Что если он будет достаточно удобным, достаточно понимающим, достаточно тихим, его не оставят.
Его оставляли. Каждый раз.
Потому что быть удобным — это быть невидимым. А когда ты невидим — тебя легко потерять в толпе.
В документе мигнул курсор.
Сегодняшний недостаток пришёл из сна. Ему приснилась женщина, которую он никогда не видел. Во сне они сидели в кафе, и она говорила без остановки. Не истерично, не назойливо, а просто — потоком. Обо всём. О погоде, о книгах, о том, что видела вчера в парке, о своей маме, о фильме, который шёл вчера по телевизору. И он слушал. И ему было спокойно.
Потом он проснулся и подумал: «А в реальности? В реальности я бы выдержал такой поток? Или это был бы перегруз?»
Он открыл новую строку.
Он закрыл глаза и попытался представить.
Вот они сидят на кухне. Он только что пришёл с работы, внутри ещё висят остатки рабочего дня — серые, тяжёлые. Ему нужно время, чтобы переключиться, чтобы сбросить один слой и надеть другой. Ему нужна тишина. Хотя бы полчаса.
А она говорит. Она рассказывает, как сегодня на рынке видела смешного кота, который сидел в коробке, а продавщица сказала, что кот не продаётся, потому что это их семейный кот, а коробка — от капусты. И вообще, она думает, что пора заменить шторы в спальне, потому что эти уже выцвели, и кстати, ты помнишь её подругу Иру? Так у Иры роман с каким-то мужчиной с работы, и это всё очень странно, потому что Ира замужем, но она говорит, что в браке уже нет жизни, и как ты думаешь, есть жизнь после сорока?
Он открыл глаза.
Цвет внутри? Фиолетово-серый. Усталость. Не раздражение, нет. Именно усталость от невозможности обработать такой объём данных.
Но если подождать? Если привыкнуть? Если это будет не каждый день, а только когда у неё прилив?
Он записал:
Последнюю фразу он подчеркнул мысленно. Это архитектура.
В дверь позвонили.
Он вздрогнул. Звонок был резким, неожиданным, и краски в комнате на секунду сбились в белую вспышку.
Курьер. Он заказывал новые наушники. Старые сломались вчера, и без них город становился слишком громким. В наушниках он мог регулировать громкость мира. Без них — мир регулировал его.
Он открыл дверь, расписался, забрал коробку.
— Всего доброго, — сказал курьер и улыбнулся. Улыбка была обычной, дежурной, но почему-то тёплой. Наверное, просто хороший день у человека.
Он закрыл дверь, распечатал коробку и достал наушники. Чёрные, матовые, с мягкими амбушюрами. Он надел их, ещё не включив, и просто посидел в тишине.
Стало легче.
В наушниках было тихо, но это была не та тишина, которая пугает. Это была тишина, которую выбрал сам.
Он вернулся к столу, посмотрел на экран. Сорок семь страниц о том, какой он и чего он хочет. Сорок семь страниц самопознания, которые никому не покажешь, потому что они слишком честные.
Но где-то в этом городе, под этим же серым небом, жила женщина, у которой, возможно, был свой документ. Только она записывала не цвета, а звуки. Не совместимость систем, а чистоту тона. И она тоже боялась. Только он боялся красного, а она боялась тишины.
Они не знали друг о друге.
Но город знал.
И черепаха под ногами медленно, очень медленно, поворачивала свой панцирь к солнцу, которое всё равно было где-то там, за тучами.
Глава 2. Город, который говорит
В Париже было шумно.
Не в том смысле, что громко — хотя и громко тоже: сирены, музыка из открытых окон, стук столиков у бистро, поток туристов, который никогда не иссякает. Шумно — значит плотно. Каждый звук ложился на другой, переплетался, создавал вязкую среду, в которой нужно было уметь дышать.
Она дышала.
Стояла у окна своей съёмной квартиры на пятом этаже без лифта, сжимала в руке чашку кофе, сваренного в турке (потому что во Франции с кофе всё сложно, они не понимают, зачем варить, если можно налить из машины), и слушала город.
Улица внизу просыпалась.
Мадам из булочной на углу открывала ставни — деревянные, старые, с характерным скрипом, который она уже выучила наизусть. Скрип был довольный, утренний, без тревоги. Мадам любила свою булочную, и скрип это подтверждал.
Мсье с третьего этажа напротив выгуливал таксу. Такса дышала хрипло, по-стариковски, и цокала когтями по плитке — ритмично, чуть аритмично на стыках. Мсье молчал. Молчание было тяжёлым, с привкусом несвежего постельного белья. Наверное, болел. Или поссорился с женой.
Двое туристов внизу спорили, сверяясь с картой. Голоса — американский английский, открытый, громкий, без стеснения. Они не знали, что их слышно на пятом этаже. Им было всё равно. У них был Париж на три дня и список must-see.
Она слушала и улыбалась.
В этом городе невозможно было оглохнуть к себе. Потому что каждый звук что-то отражал. Если внутри чисто — слышишь чистоту. Если внутри дребезжит — любой шум становится пыткой.
Внутри было чисто. Устало, но чисто.
Вчера она закончила последний за эти два месяца большой проект — перевод технической документации для компании, которая производит оборудование для виноделен. Три недели ада: термины, которых нет в словарях, сроки, горящие глаза заказчика, который каждое утро присылал письма с одной темой: "deadline, please confirm". Она подтверждала. Она переводила. Она успела.
Сегодня — выходной. Первый за три недели.
Кот спал на подоконнике, свернувшись калачиком. Когда она два года назад шла в приют, то решила, что это будет кошечка, но выбрали её. Рыжий, наглый, с диагнозом «недоверчив к людям». Она взяла его именно поэтому. Потому что поняла: недоверие — это не навсегда. Это просто защита.
Кот недоверчиво прожил с ней ровно три дня. На четвёртый запрыгнул на колени и замурчал так, что она чуть не расплакалась. Потому что мурчание было чистое. Без фальши. Коты не умеют врать.
— Рыжий, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты слышишь?
Кот приоткрыл один глаз и снова закрыл. Слышал, конечно. Просто ему было всё равно. У котов своя звуковая карта, и люди в ней занимают важное, но не центральное место.
Она допила кофе, поставила чашку в раковину и подошла к шкафу. Через две недели начинается учебный год, и она вернётся в Челябинск, в свою аудиторию, к своим студентам, которые путают entendre и écouter и думают, что это одно и то же.
Entendre 1[1] — слышать физически. Звуковая волна, барабанная перепонка, сигнал в мозг.
Écouter 2[1] — слушать. Вникать. Пропускать через себя.
Она учила их разнице каждый год. И каждый год видела, как некоторые не понимают. Для них это была просто лингвистическая тонкость, причуда французского языка.
Для неё это была философия жизни.
Телефон завибрировал. Сообщение от коллеги из института:
Она усмехнулась и убрала телефон.