Гена Руднев – Десять лет декабря (страница 7)
Она одна в кибитке. Одна на этой огромной земле, которая тянется на тысячи верст. Одна среди лесов и полей, среди станций и трактов, среди чужих людей, которые будут смотреть на нее с любопытством или равнодушием. Одна. Так ей кажется.
Кибитка катится по дороге, и Татьяна смотрит вперед, туда, где за горизонтом бывшая столица. Первый пункт в ее пути к мужу.
Она не оглядывается больше.
Часть вторая
Кибитка катится по тракту уже четвертые сутки. Земля под колесами тверда, суха - начало сентября выдалось на редкость сухим. Кажется, это единственное милосердие, какое судьба посылает Татьяне в ее путешествии. Если бы не это, пришлось бы тонуть в осенней грязи, вязнуть в раскисших проселках, терять дни, которых не хочется терять.
Первые дни дороги слились в однообразную, тягучую ленту: лес, поле, деревня, снова лес. Кибитка мала, тесна, жесткое сиденье набивает бока, и после первого же дня Татьяна перестала чувствовать спину - только глухую, ноющую боль, которая станет ее постоянной спутницей. Она сидит, прижавшись к кожаному боку, смотрит в маленькое оконце и считает версты. До бывшей столицы - семьсот с небольшим. В такую погоду, на перекладных, можно одолеть за четверо суток. У нее уходит больше - лошади не всегда свежи, станционные смотрители не всегда услужливы, а женщина одна, без провожатых, без чинов, без денег, которые можно бросить не глядя.
На станциях ее встречают косыми взглядами. Смотрители - народ тертый, бывалый, они привыкли к разным проезжающим: к курьерам, скачущим с казенными пакетами; к купцам, везущим товар; к помещикам, катящим в свои имения. А Татьяна одна со своим сундуком - это зрелище необычное. Они оглядывают ее с головы до ног, видят дорожное платье без украшений, видят усталое, но не простое лицо и не знают, как к ней обращаться. «Сударыня» - слишком высоко для такой кибитки. «Девка» - слишком низко для такого лица. Они мнутся, кашляют в кулак и наконец находят нейтральное: «Барыня, вам куда?» Или просто: «Куда путь держите?»
Татьяна называет бывшую столицу. А потом - дальше. Куда дальше - не говорит. Не их дело.
Они дают лошадей - не лучших, но и не самых захудалых. Ей не в чем их упрекнуть. И не за что благодарить. Все по правилам: подорожная есть, деньги заплачены, лошади поданы. Ни больше, ни меньше.
На одной из станций, где пришлось ждать дольше обычного - лошади ушли с казенным курьером, а новые еще не воротились с поля, - она выходит из кибитки размять ноги. Станционный двор грязен, завален каким-то хламом, в углу куча прелой соломы, из которой торчит разбитое колесо. Неподалеку, у забора, сидят мужики - человек пять, в рваных армяках, с усталыми, небритыми лицами. Они смотрят на нее без любопытства - так смотрят на то, что не имеет к ним отношения. Один, молодой, с рыжей бородой, что-то говорит другому, тот кивает, и оба снова уставляются в землю.
Татьяна вглядывается в их лица и вдруг понимает: это крепостные. Те самые, за чею свободу боролся Михаил. В семье никогда не было крепостных. Татьяна никогда их не встречала ранее? Нет, видела, конечно, на петербургских улицах, в домах знакомых - но не замечала. Они были частью пейзажа, как деревья, как дома, как облака. Она никогда не смотрела на них как на людей. Теперь смотрит.
Они грязны, худы, одеты в тряпье. У одного на ногах вместо сапог какие-то опорки, обмотанные веревками. У другого на шее - багровый след, будто от удара. Они сидят, сгорбившись, и не смотрят ей в глаза. Не потому, что боятся - потому, что привыкли, что на них не смотрят.
Татьяна отворачивается. В горле - ком. Ради них и был этот переворот? Ради них - или ради чего-то большего? Наверное, есть что-то, что она не могла понять тогда и, может быть, не понимает сейчас. Но эти люди, которые сидят у забора и жуют черный хлеб, смешанный с мякиной, - они не знают, что кто-то хотел для них свободы. Они не знают, что такой человек, как Михаил, существует. Они не знают даже, что такое свобода.
— Барыня, лошади готовы, — говорит смотритель, появляясь на крыльце.
Татьяна кивает, идет к кибитке, садится, и колеса снова стучат по твердой дороге.
Бывшая столица империи встречает ее на седьмой день.
Сначала - окраины. Длинные, унылые улицы с деревянными домами, лачугами, пустырями, поросшими полынью. Потом - каменные строения, купеческие особняки, церкви с золочеными куполами. Потом - широкая, пыльная, дорога и наконец - въезд в город, такой же, каким помнился из детских поездок с отцом, и совсем не такой. Времена отечественной войны не остались не замеченными. Пожар, уничтоживший три четверти города, оставил свои следы - их не спрятать ни за новой штукатуркой, ни за свежей краской, ни за липовыми аллеями, что разбили на месте пепелищ. Здесь, на месте сгоревших кварталов, выросли новые дома - торопливые, дешевые, без той основательной красоты, которая была. А там, где не успели построить, зияли пустыри, заросшие бурьяном, и среди этой зелени белели фундаменты, как скелеты, не дождавшиеся плоти.
Татьяна смотрит на город и думает о том, как он похож на нее. Бывшая столица пережила огонь - тот самый, о котором Михаил рассказывал с таким ужасом и таким странным, непонятным ей тогда восторгом. Город горел целую неделю, и пламя было видно за сотню верст. Он выгорел почти дотла - от трех тысяч домов осталось меньше пятисот, и те стояли обугленные, без крыш, без окон, как скелеты, брошенные на пепелище. Люди, которые жили здесь веками, потеряли все. Уходили из города пешком, с узлами, с детьми на руках, потому что так было нужно.
Татьяна думает: это и есть ее жизнь. Весь этот год для нее огонь, которому необходимо было разжечься до буйства. Внутри - все, что было: спокойствие, надежда, прекрасная жизнь замужем и любящий сын. Пламя сожгло все это.
Но город восстал. Не сразу - но восстал. И теперь он снова стоит - другой, не прежний, но живый. Значит и Татьяна исправит ужас своего пламени в душе. Ей нужно в это верить.
Татьяна смотрит на эти улицы, на эти дома, на золотые купола, что снова сияют над городом, и думает: сначала будет боль, будет пустота, будет чувство, что сгорело все дотла и ничего уже не построить заново. Но она будет строить. Камень за камнем. День за днем. Там, в Сибири, куда она едет, у нее не будет ни прошлого, ни будущего - только настоящее.
Остаются только шрамы, после сражения. Бывшей столицы их не спрятать - ни за новой штукатуркой, ни за свежей краской, ни за липовыми аллеями, что разбили на месте пепелищ.
Кремль стоит на холме, белый, величавый, - он был здесь и до пожара, и во время пожара, и после. Огонь не взял его. Камень не горит. Татьяна смотрит на эти стены и думает: в ней тоже есть что-то, что не горит. Что-то, что огонь не берет. И это что-то - не любовь, не долг, не отчаяние. Это что-то - она сама.
Татьяна просит ямщика остановиться у моста, выходит из кибитки, смотрит на Кремль долгим, тяжелым взглядом.
Здесь, в этом городе, был Михаил. Молодой, двадцатилетний, только что произведенный в офицеры. Он рассказывал ей о бывшей столице. Рассказывал, а она слушала и не понимала. Теперь, глядя на эти стены, на эту реку, на этот город, который выжил и восстал из пепла, она начинает понимать.
— Едем, — говорит она ямщику.
Татьяна задержалась здесь на пару дней, чтобы написать письмо Сереже... Но порвала его - ей придется научится жить с этой болью и перестать плакать. Дальше путь до Урала.
Кибитка выезжает из бывшей столицы по новой неведома дороге, и город остается позади - серый, шумный, живущий своей жизнью, в котором ей нет места. Татьяна смотрит в оконце на убывающие окраины, на поля, что тянутся до горизонта, и не думает вовсе. Взгляд ее устремлен вперед. Лошади бегут бойко, колеса стучат по тракту.
До Уральских гор - полторы тысячи верст. Полторы тысячи верст лесов, полей, рек, деревень, убогих городишек и редких, как праздник, больших городов. Не таких великих, как столицы, но все же больших. Жизнь в них бурлит работой. Татьяна пока считает дни, но сбивается - слишком однообразно тянутся они, один как другой, сливаясь в серую, бесконечную ленту дороги.
Один город встречает ее древними соборами и золотыми воротами, которые помнят еще князей. Татьяна не задерживается - только меняет лошадей, покупает хлеба и сухарей на станции и едет дальше. Другой город - ярмарка, шум, толчея, купцы в дорогих кафтанах, мужики в рваных армяках, татары в тюбетейках, кибитки, возы, телеги. Она проезжает через этот гомон, не поднимая глаз, - ей не до пестроты базарной, не до звона колокольного, не до людской суеты. Ей нужно дальше. За Волгу. За Каму. За тот невидимый рубеж, который отделяет европейскую Россию от Азии, известный мир от неизведанного.
Волгу она переправляется. Река широка здесь, вольна, и когда паром отчаливает от берега, Татьяна выходит из кибитки, стоит на палубе, смотрит на воду. Река течет медленно, важно, и кажется, что время в этом уездном поселении течет так же - не торопясь, не считая дней, не зная той спешки, что гонит ее вперед. Она смотрит на воду и думает о своем.
За Волгой начинается иное. Дороги хуже, станции реже, леса глуше. Деревни, что попадаются по тракту, бедны, грязны, люди в них смотрят на проезжающих с той особенной, недетской внимательностью, какая бывает у тех, кто привык выживать, а не жить. Татьяна видит женщин в лаптях, с детьми на руках, стариков, согнутых работой, мальчишек, которые бегут за кибиткой, просят копеечку. Она бросает им медяки, сколько может, но знает: это не поможет. Ни им, ни ей.