Гена Руднев – Десять лет декабря (страница 6)
Татьяна садится в кресло, принимает чашку чая, но не пьет. Смотрит на этих женщин, таких разных, и видит в каждой себя - ту себя, какой она была еще несколько недель назад. Напуганную, растерянную, не знающую, куда бежать и кого просить о помощи.
— Ну, рассказывай, — говорит Наталья, садясь напротив. — Что у тебя?
— Подписала я бумагу, — Татьяна ставит чашку на стол. — Отказавшись от всего. От имени, от прав, от имущества, от сына.
В комнате становится тихо. Софья опускает глаза, Елизавета сжимает в руках платок.
— И ты... едешь? — спрашивает Наталья.
— Еду. Как только дадут подорожную. В начале сентября.
— Одна? — Это Елизавета. В голосе ее ужас и восхищение одновременно.
— Одна. С кибиткой, с вещами. Дорога дальняя, но я... я должна. — Татьяна замолкает, подбирая слова. — Когда я подписывала ту бумагу, в кабинете у чиновника, я думала только о нем. О том, что он там один. Что ему хуже, чем мне. Что если я не поеду, он не выдержит. А я... я выдержу. Должна выдержать.
— Ты знаешь, что говорят в городе? — Софья поднимает голову, и в глазах ее боль. — Запах свободы. Мужей бросают в наказание, а мы... мы должны сидеть и ждать милости?
— Свобода... — глубоко вдыхает воздух Татьяна в грудь. — Ради нее я и должна быть рядом с Михаилом.
— И ты не боишься? — Елизавета смотрит на нее с тем выражением, с каким смотрят на человека, совершившего невозможное.
— Боюсь, — Татьяна не отводит глаз. — Боюсь каждую минуту. Боюсь дороги, боюсь холода, боюсь, что не доеду. Боюсь, что он меня не узнает, что я его не узнаю. Боюсь, что Сережа вырастет и возненавидит меня за то, что я его бросила. Боюсь всего. Но страх этот - не тот, что сковывает и заставляет бежать. Это страх, который держит, не дает отступить, заставляет собираться, рассчитывать, готовиться. Это страх дает мне силы.
Женщины молчат. В комнате слышно только, как тикают часы на камине, да где-то далеко кричат извозчики на набережной.
— Расскажи, как это было, — просит Софья. — У чиновника.
Татьяна рассказывает. О зеленом кабинете, о ровном, равнодушном голосе, читающем бумагу. О том, как каждое слово падало на сердце тяжелым камнем. О том, как подписывала - и в ту минуту чувствовала, что отрезает себя от всей прежней жизни. Не сожалея - просто зная, что обратного пути нет.
— А он знает? — спрашивает Наталья. — Твой Михаил? Что ты едешь?
— Не знает, — Татьяна качает головой. — Откуда? Письма не доходят. Это самое страшное. Что он там, один и думает, быль может я забыла его. Что я...
Голос ее срывается. Она замолкает, делает глоток остывшего чая, чтобы взять себя в руки.
— Он узнает, — говорит Софья тихо. — Когда ты приедешь. Он узнает.
— Узнает, — Татьяна кивает. — И это все, что мне нужно.
Они сидят еще долго, говорят о дороге, у кого просить помощи, как писать письма, чтобы они доходили. Обмениваются адресами. Смеются сквозь слезы, вспоминая свои первые балы, первые платья, первые встречи с теми, кто теперь за тысячи верст от них. Они провожают Татьяну.
Встреча заканчивается поздно. В гости она придет не скоро. На улице уже темно, фонари зажжены, и их масляный свет дрожит в черной воде каналов. Она идет пешком, чтобы побыть одной, пережить этот вечер, эти голоса, эти лица.
Она думает о том, что сказала сегодня: «Мы теперь друг для друга сестры». И понимает, что это не просто лесть, а будущие узы. Они поймут ее, чтобы она не сделала.
Вернувшись домой, ее встречает в коридре мать. Смотрит та на свою дочь тяжелым, долгим взглядом. — Была у подруг? — спрашивает мать.
— Да.
— И что?
— Мы просто... были вместе. Простая посиделка.
Мать молчит. Потом говорит. — Ты и правда едешь. — это не вопрос. Татьяна не отвечает - и так все ясно. — Я не прощу тебя, — продолжает мать. — Никогда. Ты оставляешь сына. Ты оставляешь меня. Ты оставляешь все, ради чего мы тебя растили. Ради чего отец... — она не договаривает, маша рукой. — Ступай. Ступай к своему преступнику. Но Сереже я уже рассказала, что ты покинешь дом и уедешь. Куда не знаю.
Татьяне приходится смириться с этими словами. Мать уходит в спальню, закрывая дверь. Ее дочь идет к себе, садится на край постели и долго смотрит в темноту за окном. Последние ночи августа холодны, звезды крупные, яркие, и одна из них, самая яркая, смотрит прямо в ее окно. Может быть Миша видит сейчас те же звезды, что и она?
Она ложится, закрывает глаза и пытается уснуть. Завтра - последний день. Послезавтра - отъезд.
Сундук упакован. Кибитка готова. Деньги спрятаны. Билеты на перекладные лошади заказаны. Татьяна стоит посреди комнаты, оглядывает вещи, которые берет, и вещи, которые оставляет. Фортепьяно - оно останется здесь. Книги - она берет только несколько томиков: Пушкина, Библию, «Дон Кихота», который когда-то подарил Михаил. Платья - она берет только самое необходимое, то, что не жалко испортить в дороге. Все остальное - прошлая жизнь - остается здесь, в этой квартире, в этом городе.
Первые дни сентября встретили столицу хмурым, неприветливым небом.
Татьяна проснулась затемно, еще до того, как в окнах начал брезжить серый рассвет. Она не спала всю ночь - лежала с открытыми глазами, слушала дыхание дома, шаги матери за стеной, скрип половиц в коридоре, тихий плач Сережи во сне. Ей казалось, что она должна запомнить каждую минуту этой ночи.
Когда она подошла к окну, город открылся ей серым, обычным полотном. Татьяна хотела надеяться, родной уголок попрощается с ней прекрасным солнечным днем, но увы. Плотные облака закрыли небо сплошной пеленой - ни просвета, ни луча. Они висели низко, тяжело, словно давили на крыши, на шпили, на купола, на самую землю. Столица кажется выцветшим, стертым, лишенным оттенков красоты. Как бы она хотела больше красок в чудный город.
Река, после недельных дождей, разлилась шире обычного. Вода поднялась, заняла больше пространства, чем в тот день, когда Татьяна узнала о приговоре. Тогда она была спокойна, зеркальна, игривая, отражая ясное небо, а сейчас кажется медленной, скудной в течении. Чувствовалась какая-то неспешная, равнодушная сила. Река не торопилась. У нее было время. У Татьяны его не было.
На набережной - ни души. Обычно в этот час здесь уже прогуливались ранние прохожие, спешили извозчики, дворники мели мостовую. Сегодня улицы стояли пустыми, словно город вымер. Только ветер изредка проносился по мостовой, гнал скомканные листья, и снова наступала тишина. Такая тишина, какая бывает перед чем-то страшным - перед грозой, перед бурей, перед тем, чего не хочется.
Татьяна отошла от окна, оделась в дорожное платье - темное, шерстяное, без украшений, то самое, что купила на прошлой неделе в лавке. В нем она похожа на мещанку, на мелкую чиновницу, хотя предстоит ей стать и вовсе обычной крестьянской. Она смотрит на себя в зеркало и не узнает. Не то чтобы лицо изменилось - нет, все те же глаза, те же волосы, те же губы. Но что-то ушло. Или пришло. Что-то, что делает ее другой.
Она выходит в коридор. У двери Сережиной комнаты останавливается, прижимается лбом к косяку, закрывает глаза. Молитва - не словами, не мыслью, одним только сердцем, которое колотится где-то в горле. — Господи, дай мне сил. Господи, не дай мне сломаться. — проговаривает Татьяна, как Библию.
В прихожей - мать. Стоит в дверях, как статуя, прямая, неподвижная. В руках - образок, маленький, медный, тот самый, что когда-то висел над кроваткой самой Татьяны.
— Возьми, — говорит мать, протягивая образок. Голос ее сух, но Татьяна видит, как дрожат пальцы. Татьяна берет образок, прижимает к губам. Мать не двигается с места. Не обнимает, не целует. Стоит в дверях, и лицо ее - маска, но что за ней скрывается, Татьяна не может понять. — Ступай, — говорит мать.
В этот момент из коридора выходит сонный Сережа. Спросонья, он, наверное, ничего не понимает. Просто смотрит на свою маму. Дворник уже вынес сундук, увязал его на кибитке. Татьяне пора выходить. Последним своим взглядом Татьяна, без слов, прощается со своим сыном.
Ямщик, старый, морщинистый, с седой бородой, сидит на облучке, ждет. Татьяна оглядывает свой дом - на тот самый, где провела столько лет, где была счастлива, где теперь остается все, что она любила. Фасад строг, колонны белы, окна закрыты. В одном из них, на втором этаже, мелькает чье-то лицо - мать? Сережа? Она не разбирает. Пора ехать в дальнею дорогу.
Татьяна садится в кибитку. Кожаный верх, жесткое сиденье, узкое окно - и весь мир, который сужается до этой тесной коробки, где ей предстоит провести будущие времена. Ямщик щелкает кнутом, и лошади трогаются.
Колеса стучат по мостовой. Дом остается позади. Потом - набережная, знакомая, родная, та, по которой она столько раз гуляла. Потом - мост, река, улицы, которые она знает наизусть, и они проплывают мимо, как лица старых знакомых, которых она больше никогда не увидит.
Татьяна смотрит в маленькое окошко и не испытывает никаких эмоций. Слезы кончились. Печаль засела глубоко внутри. А повода для радость теперь придеться добиваться. Как бы в ней не осталась пустота, которую невозможно будет заполнить?
Петербург исчезает - за спиной, далеко. Заставы, окраины, поля, леса - все ближе, все быстрее, все необратимее. Татьяна смотрит назад, но город уже скрылся за горизонтом - только дымка, только низкие облака, только дорога, уходящая в никуда.