Гена Руднев – Десять лет декабря (страница 3)

Татьяна встает, прячет письмо в карман домашнего платья и идет в детскую. Ноги не слушаются, идут как чужие, но она заставляет себя двигаться. Надо увидеть Сережу. Надо прижать его к себе.

Сережа сидит на ковре, строит из деревянных брусков что-то похожее на крепость. Увидев мать, вскидывает голову и улыбается. — Маменька! Смотри, что я строю! Это крепость, тут солдаты живут, а тут пушки, чтобы стрелять...

— Красиво, милый, — Татьяна садится рядом на корточки, гладит его по кудрявой голове. — Очень красиво.

— Маменька, а ты чего? — Сережа вдруг перестает играть и внимательно смотрит на нее. — Ты опять плачешь?

— Что? Нет, милый. Это просто... — она не договаривает. Прижимает его к себе, вдыхает запах его волос — детский, теплый, с примесью мыла и чего-то неуловимо родного. — Я тебя очень люблю. Ты знаешь это?

— Знаю, — отвечает Сережа с невозможностью пошевельнуться. — Я тоже тебя люблю. А папа когда приедет?

Татьяна молчит. Потом тихо отвечает. — Папа приедет не скоро, Сережа. Очень не скоро. Но мы... мы постараемся его увидеть. Ты хочешь увидеть папу?

— Хочу! — кричит Сережа. — Он обещал мне саблю привезти. Настоящую!

— Привезет, — шепчет Татьяна. — Обязательно привезет.

Она целует его в макушку и выходит из детской. Останавливается в коридоре , прислоняется к стене и закрывает глаза. Татьяна понимает, какой разговор ожидает ее с матерью...

Глава 2

Канцелярия

Экипаж сворачивает на знакомую улицу. Здесь, в этой части города, все дышит властью и порядком: строгие фасады, чисто выметенные мостовые, редкие прохожие, которые идут не спеша, но с тем особенным выражением, какое бывает у людей, привыкших к близости высоких присутствий. Татьяна бывала здесь прежде, с отцом, с Михаилом, - но никогда с таким чувством, как сегодня.

Утро следующего дня столица встречает ее свинцовым небом. Река потемнела, стала серой, неприветливой, и ветер погнал по ней мелкую рябь, как морщины по старому лицу. Татьяна сидит в наемном экипаже, глядя сквозь мутное стекло на проплывающие мимо здания, и думает о том, что этот город, который она всегда любила, сегодня кажется чужим.

Татьяна вспоминает взгляд своей матери, когда она спешила в столицу. Даже не позавтракав, был у них контакт - долгий, с тяжелым взглядом, в котором смешались гнев, горечь и что-то похожее на омерзение. Дочь и мать не проронили ни слова. Все было сказано вчера.

Извозчик останавливается у высокого здания с колоннами. Татьяна выходит из экипажа и на мгновение замирает, глядя на фасад. Здание это она знала прежде - сколько раз проезжала мимо, сколько раз видела его в парадных альбомах с видами столицы. Но никогда не рассматривала так, как сейчас, - словно что-то трепетное в нем пропало, когда она увидела его вблизи.

Здание в крепости выдержано в строгом классическом стиле, том самом, что завещал столице великий зодчий прошлого века. Фасад тянется вдоль горизонта ровной, торжественной линией, и восемь высоких колонн коринфского ордера поддерживают тяжелый фронтон с лепным гербом империи. Колонны эти из серого гранита, холодные, гладкие, безупречные - они стоят здесь уже полвека, и столько же люди входят между ними в эти двери с прошениями, с жалобами, с надеждами, и выходят обратно с приговорами, с отказами, с пеплом надежд вместо живого огня.

Капители колонн увиты каменными акантами - листья эти, застывшие в вечности, кажутся Татьяне зловещими. Ничего живого, ничего теплого. Камень, геометрия, порядок.

Парадный подъезд строг, без излишеств - ни лепнины лишней, ни позолоты. Но именно в этой строгости чувствуется сила. Та сила, перед которой она сейчас предстанет. Бронзовые ручки дверей начищены до слепящего блеска - солнца нет сегодня, но ручки все равно горят темным, глубоким золотом, отражая серый свет неба. Кто-то каждое утро протирает их, стирает следы сотен рук, оставлявших на бронзе свой пот, свою дрожь, свое отчаяние. К утру они снова чисты, холодны, безупречны - как и те решения, что выносятся внутри.

У дверей, в нише, застыл швейцар. На нем ливрея - темно-зеленая, с золотым галуном, высокий стоячий воротник, треугольная шляпа. Он стоит неподвижно, как статуя, как те каменные аканты на капителях, - и только глаза его живые, темные, всевидящие. Они скользят по Татьяне, оценивают, взвешивают, определяют - кто, зачем, стоит ли пропускать или задержать вопросом. В этих глазах нет ни подобострастия, ни высокомерия - только знание своего места и своего дела. Он здесь столько лет, что научился отличать важных господ от просителей, истинное горе от актерства, решимость от истерики. По одному взгляду, по походке, по тому, как женщина держит голову.

Татьяна ловит себя на мысли, что ей страшно подойти к этой двери. Но выбора нет. Она делает шаг. Второй. Поднимается по трем низким ступеням — гранит их истерт тысячами ног до зеркальной гладкости, и в этом зеркале отражается низкое небо.

Швейцар оживает. Легкий наклон головы, вопрос, брошенный буднично, но с той особенной интонацией, какой говорят с теми, кто еще не прошел, кто стоит на пороге — К кому изволите?

— Я по делу, — отвечает Татьяна, и голос ее звучит ровно, хотя внутри все дрожит. — Относительно приговора по делу государственных преступников. Моя фамилия...

— Проходите, сударыня, — перебивает швейцар, видимо, уже осведомленный. — Второй этаж, третья дверь налево.

Она поднимается по широкой лестнице. Каждая ступень отдается в груди глухим ударом. На втором этаже коридор длинный, полутемный, освещенный только редкими окнами во двор. Третья дверь налево — обитая темной кожей, с медной табличкой, на которой выгравировано что-то казенное, многословное.

Татьяна стучит.

— Войдите. — голос изнутри говорит равнодушным, усталым.

Она входит.

Кабинет невелик, но высок. Окно выходит во двор, и свет здесь серый, скудный, неживой. Стены крашены казенной зеленой краской, какие бывают во всех присутственных местах империи. В углу - высокий шкаф с делами, на столе - горы бумаг, чернильница, песочница, колокольчик. За столом сидит чиновник.

Он немолод, лет пятидесяти, с гладко выбритым лицом и тем особенным выражением равнодушной усталости, какое бывает у людей, которые годами читают чужие приговоры, чужие прошения, чужие слезы. Мундир на нем застегнут на все пуговицы, волосы причесаны гладко, с пробором. На него глядя, невозможно представить, что он когда-то был молод, что у него есть дом, семья, что он вообще человек - так прочно сросся он с этим зеленым кабинетом, этими бумагами, этим казенным воздухом.

— Садитесь, сударыня, — говорит он, не поднимая глаз, кивая на стул перед столом. — Скажите имя свое.

— Татьяна.

— Татьяна... — он заглядывает в какую-то бумагу, сверяясь. — Татьяна Александровна? Супруга государственного преступника Михаила... — чиновник называет фамилию, и от того, как ровно, буднично звучит это слово «преступник», у Татьяны холодеет внутри.

— Да, — тихо отвечает она.

Чиновник поднимает глаза. Смотрит на нее равнодушно, оценивающе - не как на человека, а как на очередную бумагу, которую надо обработать.

— Вы явились по собственному желанию, или вас вызвали?

— По собственному.

— Понятно. — он кивает, словно именно этого и ожидал. — Жены часто приходят. Редко доходят до конца, но приходят почти все. — в голосе его нет ни осуждения, ни сочувствия. Просто констатация факта. — По какому вопросу Вы явились?

— В первую очередь, я хотела бы убедиться, что Михаил жив. — отвечает Татьяна.

— То что было сказано в письме, отправленное к Вам вчера, является действительным. Казнь заменена каторгой. Хотя что лучше? Пойти на войну или быть ссыльным в Сибирь.

— Встреча... — не успевает сказать полностью Татьяна.

— Невозможна. — как ее перебивает грозный голос. — Вашего супруга отправят далеко и на долго. Не просто за Урал, прощаясь с Европейской Россией навсегда, а за Байкал. Вы даже знать не знаете, где это.

Хоть Татьяна и знала, какие новые земли государство берет под себя, но про Байкал она действительно слышала первый раз. Это не рассказы о пейзажах Франции и ее красотах, не о столице, где она родилась. Как будто это новый мир.

— И все же. Почему встреча невозможна? В чем причина? — спрашивает пропавшим голосом Татьяна.

— Действия, после решения приговора, были исполнены немедленно. Пятерых «лидеров» протеста уже вчера казнили повешением. А более ста людь уже сегодня отправляются вон из столицы.

Татьяна ошарашена и стоит неподвижно перед чиновником, который пару секунд смотрел на нее, а после уткнулся в свои дела.

— На этом Ваш визит окончен... — говорит чиновник.

— Я последую за ним. — как резко громом перебивает Татьяна все остальные мысли чиновника и его слова.

Немного тишины и он простым движением открывает верхний ящик стола, достает оттуда несколько листов плотной бумаги, исписанных каллиграфическим почерком. Кладет перед собой, разглаживает ладонью.

— Итак, сударыня. Я обязан разъяснить вам последствия вашего решения. — переводит внимательный взгляд он на Татьяну. — Вы слушаете?

— Слушаю.

Чиновник начинает читать. Голос его ровен, монотонен - он читает так, как читают столыповые бумаги или списки поставок, без тени волнения, без пауз.

— «Вследствие добровольного желания следовать за мужем Михаилом Яковличевым, осужденным к каторжным работам, жена его Татьяна Александровна, согласно существующим установлениям, подвергается следующим ограничениям: первое - лишается всех прав состояния, дворянского достоинства и фамильных привилегий, принадлежавших ей по рождению и по браку; второе - имущество ее, как благоприобретенное, так и родовое, поступает в опекунское управление, и она не вправе распоряжаться им впредь до особого разрешения; третье - право на возвращение в столицы и губернии Европейской России утрачивается навсегда, независимо от перемены обстоятельств; четвертое - дети, рожденные в Сибири, записываются в государственные крестьяне и не наследуют никаких прав родителей, кроме тех, что будут дарованы им особой милостью государя; пятое...»