Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 93)
Званцев не торопился отвечать. Кто их разберет. Изощренный ум госбезопасности поразил настолько глубоко, что все казалось подставой, хорошо организованной провокацией.
— Я понимаю ваше состояние, — сочувственно сказал Веретенников. — Но это преодолимо. Сейчас вы встретитесь с человеком, которого хорошо знаете».
И показалось вдруг, что воздуха в легких нет. Голова сделалась чугунной. Свет померк. Нет. Так не бывает. Лена. Та самая? Не может быть. Хотя… Я стал на пальцах вычислять возраст. Если в тридцать седьмом ей было двенадцать-тринадцать, то в тридцать девятом… Пятнадцать. Да. Она. Та, которой больше нет…»
Завтракаем вдвоем с мамой. У нее встревоженный вид, смотрит на меня огорченно:
— Ты не спал?
— Плохо спал. Ты тоже серого цвета.
Молчит, я понимаю — раздумывает, сказать или нет.
— Ты не спрашиваешь, где Иван…
— Почему… Спрашиваю. Мне послышалось, что он ушел часов в шесть утра.
— Да, ты прав. Звонок с Литейного, у них там происшествие, выдернули всех…
Молчу. Мой скромный опыт свидетельствует: чем дольше молчишь в подобных обстоятельствах — тем скорее проливается свет.
— Умер или… покончил с собой начотдела Дунин. Тело нашли на… квартире. Лежал в кухне, на полу… Не то сердечный приступ, не то инфаркт.
— Коммуналка? — Взгляд мой искренен, заинтересован, мама просто не имеет права заподозрить меня в ерничании. Но она видит меня насквозь:
— Даже смерть папиного товарища тебе безразлична! Скажи… О чем вы шушукались с Иваном? Тогда, вечером?
— Он экзаменовал меня по интриганству.
— Ты… Ты просто негодяй! — вспыхивает мама. — Убирайся!
Обнимаю ее, успокаиваю. Милая, милая мамочка… Ты жаждешь, чтобы твой сын «продолжил дело отца», а ведь это одна, вечно длящаяся, грязная, кровавая интрига… Пытаюсь отвлечь:
— В какой же квартире нашли этого… Папиного товарища?
— Откуда я знаю… — роняет устало. — Бог с ними со всеми. Да… Иван хотел с тобой поговорить. Он просил прийти после школы на Марсово. Ты заканчиваешь в полвторого?
Что ему от меня нужно… Наверняка это связано с Дуниным. Хорошо еще, что есть время подумать. А вообще-то как странно и несправедливо. Вокруг меня ходят, едят, спят, рожают детей, радуются жизни, нисколечки не думая о тех, кто томится за колючей проволокой концлагерей или уже отошел по воле бессудного суда в мир иной. Мне что же, больше всех надо? Если так — я нечто вроде Тиля Уленшпигеля, городского сумасшедшего Фландрии XVI века. Низы против воинствующего католического абсолютизма, против лжерелигии. Как печально… Умные люди — за, дурачки — против. Я тоже против религии. Религии извращенного коммунизма. Силлогизм: против религии выступают только дураки. Я — против. Значит, я — дурак. Только вот чей пепел стучит в мое сердце…
Уроки несутся мимо меня, как свистящий поезд мимо платформы. Не слышу вопросов, не отвечаю на них — скорее бы эта чертова встреча с милым отчимом. Что-то он скажет…
Последний, отпускающий звонок. Стрелой лечу на Марсово. К могилам борцов подходим одновременно. Отчим смотрит на меня.
— А все же Луначарский поэт. Разве плохо?
Пожимаю плечами:
— Каждому свое. Вымученная псевдопоэзия. Будто миской по башке…
Он не отвечает, молча направляется к Мойке. Мы медленно идем вдоль изысканной решетки.
— Дунин погиб… — говорит вдруг. — Понимаешь… Следствие идет полным ходом. Непонятно, в чем дело… Я к тому, что готовься. Вызовут и тебя.
— Да ради бога. Я искренне скажу, что не убивал его.
— Сергей… — Он облокачивается на чугунный парапет. — Каждый, кто хотя бы один раз был с Дуниным, общался с ним — будет спрошен. Ты понимаешь?
— Яснее ясного. Ладно. А что хоть случилось?
Смотрит, смотрит, и все в его взгляде: вопрос, утверждение, подозрение и бог весть что еще.
— Хорошо. Скажу, как есть. Дунин подбирался к монархистам. Был уверен, что эта девочка… И ее тетя или кто она там… Участницы этой компании. Он считал, что и ты не просто так общаешься с ними. Он сам мне об этом сказал. Но это не все. Если только мне — наплевать и забыть. Я, разумеется, не собираюсь звонить в колокола. Просто я считаю, что любой заговор ставит перед собой реальные цели. Поверить же в то, что кто-то сегодня хочет вернуть… царя? Таня эта? Тетя? Еще кто-то? Не верю. По пустякам и просто на пустом месте мы положили столько народа, сколько в Гражданскую не сумели. Хватит.
— А если… не только вам?
— Вот. Если в «Деле» оперативной разработки ты хоть раз мелькнул тогда абзац! Единственный совет, который могу тебе дать, — настаивай на том, что это был вызов в связи с Леной, потом, позже — все о ней. Мол, Дунин пытался по-мирному заставить тебя вспомнить самые мелкие подробности.
Бывает такое состояние — нечто вроде зуда, острого желания вопреки всему взять и сплясать камаринскую. Мне хочется рассказать о своем открытии, о том, что есть некто Званцев, что, вероятнее всего, он жив и продолжает дело, ради которого приехал из Парижа, что Таня и ее «тетя» — на самом деле участницы монархического заговора. И что покойный ныне капитан госбезопасности, начотдела Дунин, пытался завербовать меня и с моей помощью получить данные обо всех. Что он — отравитель. И что я убил его тем самым ядом, от которого погибли Кузовлева и Федорчук. Интересно, а что знает об этом яде руководство управления?
Но молчу, опустив очи долу. Единственное, что смиренно слетает с моих уст, — так это глубокая и искренняя благодарность. Полунасмешка, полуправда. Я говорю отчиму, что тронут его заботой, что постараюсь сделать именно так, что… Я говорю, но сам себя не слышу. В голове звенят иные слова, и голова пылает в нездешнем холодном пламени. Так ярко вспомнилось некогда сказанное Улей о Христе. Господь объяснял людям — зачем пришел в этот мир. Тогда слова Иисуса не дошли до меня, прозвучали некой отстраненной сентенцией, теперь они — приговор: «Я пришел разделить человека с отцом его». И вот — я разделен.
Почему. Для чего. Зачем?
Настольная лампа с изгибающимся туловом (человек в форме долго устанавливает рефлектор на уровне моего лица) включена, невозможно яркий свет бьет в глаза, нарастает ощущение, что они, бедные, сейчас лопнут и вытекут. И образуется на полу лужа из слизи. А я останусь слепым навсегда.
Голос из глубины комнаты:
— На этом столе лежит дело, из которого явствует, что ты и покойный Дунин договорились о совместной работе. Против кого?
— Мы не договаривались… — Я не успеваю закрыть рот, как получаю удар по лицу от охранника в форме. Падаю на пол, он поднимает меня.
— Говори только правду, — увещевает голос. — Это в твоих интересах.
И снова удар.
— Вспомнил?
— Дайте… Дайте прочитать. Этого… не было.
Как все мы мечтали в далеком детстве скакать на вороном коне с пакетом для товарища Ворошилова, а лучше — Буденного. И попасться. И не отвечать на вопросы врага. И умереть с честью. Н-да… Мечты имеют странную особенность осуществляться наоборот. Жизнь ведь у нас — выворотная.
— Соседи видели тебя четыре дня назад, ближе к вечеру, на лестнице дома, в котором жил Собинов. Что ты там делал? Говори правду.
Монотонный, нечеловеческий голос. Гнусы… Однако — круто.
— Я видел мемориальную доску на доме номер восемь по улице Чайковского, но никогда не заходил в этот дом. У меня нет голоса.
Чувствую (хотя и не вижу), как они переглядываются.
— При чем здесь твой голос?
— Ну… Собинов — он, кажется, пел? В томленьи ночи лу-уной тебя я увидал…
— Молчать! Если будешь и дальше придуриваться — мы найдем способ. Не сомневайся. Вот заключение экспертизы: на пузырьке аптечном, найденном около трупа, обнаружены твои отпечатки пальцев. Ну?!
— Вы еще не подвергли меня этой… дактилоскопии. Откуда же пальцы?
— А ты не дурак, Дерябин. Жаль, что впаялся в историю. Не сносить тебе головы. — Голос обретает интонацию.
— А вы отбейте ее, она свалится на пол, вот и выйдет по-вашему.
И снова удар, лечу к стене и втыкаюсь в нее макушкой. На мгновение меркнет в глазах.
Кто-то подходит, поднимает, усаживает в мягкое кресло.
— Отдыхай. Итак, ты сном-духом ни при чем?
— Пнем-колодой, товарищ генеральный комиссар госбезопасности. Если выйду отсюда — сразу в Москву, к товарищу Сталину. Так, мол, и так. В Ленинградском управлении засели враги. А я — потомственный чекист.
Меня несло, это был скорее бред, нежели здравая речь. Но было уже все равно.
— Я — старший лейтенант госбезопасности. У нас тут была такая женщина с белыми глазами и светлыми волосами. Вот она бы от тебя добилась всего-всего… Каблучком между ног — раз! И ты цветешь и пахнешь!
— Да, жаль… — Я все же клоун по призванию. Ухо разбито, а изо рта репризы. — Знаю. Ее заперли в камеру и убили. Чтобы не компрометировала ЧК. Я виделся с капитаном Дуниным один или два раза. Мы понравились друг другу. Он был в восторге от меня. Я — от него. Это все, майне герен. — Надо бы закончить: «Хайль Гитлер!», но не решаюсь.
Вспыхивает свет под потолком. У стены некто средних лет, в штатском, лысый, бабье мятое лицо, но глаза пронзительные, умные. Второго, в форме, нет. Исчез.
— Раз ты его не видел, — лысый будто читает мои мысли. — Значит, его и не было. Мираж. Ладно… А, по сути, ты обязан нас понять: мы — в тупике. Не скрою, мы всерьез думали о твоей причастности.