Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 92)
Художник заметил, улыбнулся и снял шляпу.
— Интересуетесь процессом? Я и сам удивляюсь — каким же чудом краски позволяют запечатлеть натуру? Таинство. Вы согласны?
Представился, услышал в ответ: «Альберт Николаевич Бенуа, художник. У нас все семейство от искусства. Может быть, изволили слышать?»
Признался в неведении, вдруг стало тоскливо и безысходно.
— Красивая картина. А вот пройдет лет эдак двадцать, большевики на этом месте построят приют для престарелых марксистов, и ваше творение одно только и будет свидетельствовать о прошлом…
— Вы не правы… — Бенуа опустил кисть. — Наверное, ни одно, даже самое жестокое правительство не сможет уничтожить красоту. Я оптимист.
…Цуккерман смотрел удивленно:
— Погрузились в воспоминание? Приходилось бывать?
— Приходилось, — буркнул, продолжать разговор не хотелось, прошлое властно вторглось, обволокло и не отпускало. Но Цуккерман оказался человеком настойчивым.
— Я, собственно, что… — Осмотрелся, подмигнул: — Разговор не для чужих ушей. Завтра в первой половине дня придет экскурсия с Кировского завода. А вот во второй половине — интересующие нас люди. С ними попрошу доверительно и проникновенно.
— С чувством, значит… — засмеялся. — Какое у вас образование?
— О-о, я учился в хедере, а теперь, дополнительно, окончил полный курс неполной средней школы. Далее — полная, а потом можно будет и в институт. Я мечтаю стать доктором-легочником. У меня, знаете ли, все семейство когда-то вымерло — открытым туберкулезом.
Странный, косноязычный, убогий человек. Зачем понесло его в красное пекло? Как все это… не так. Не так.
Делегация путиловских явилась ровно в десять утра — едва успел дожевать бутерброд с чайной колбасой и допить стакан спитого чая. Мужчины в мятых костюмах и голубых косоворотках солидно выхаживали по залам и вопросов почти не задавали, зато женщины в косынках прыскали в кулак, особенно в спальне; одна, толстенькая, с длинной, до пояса русой косой, схватила Званцева за рукав:
— Товарищ мужчина, объясните: вот на этом… как его?
— Канапе, — произнес односложно, она обрадовалась:
— Вот, на нем самом — царь имел хозяйку, эту…
— Вырубову?
— Во! Ее! Я вообще удивляюсь и даже поражаюсь! Да вы сами поглядите на пор… Как его?
— Портрет?
— Вот! Да она же старуха! Толстуха! Я по нам знаю, что даже наши слесаря толстых не хотят! Враки все это!
— Враки…
— А тогда зачем врешь?
— Как велят — так и рассказываю.
— Ну-у, тут у вас все бесчестные, значит. Вот, другое дело — царица. Смотри, какой ладный, какой красивый генерал висит! На картине! Вот если бы с ним… Царица. А?
На что они рассчитывают… Ведь совсем не глупая баба. Неужели эти люди поверят басням о разврате в царской семье…
Подошел рабочий. Традиционный, с большими неряшливыми усами.
— Говорят, Николашка где-то здесь мальчонку ножом зарубил. Говорят, был какой-то дневник этой Вырубовой. Что, мол, там она как бы свидетельствовала. За что он — мальчика этого?
Стало тошно. Нет. Не его, Званцева, дело. Лить помои на семью ради сохранения своей жизни. Она ведь давно вышла в тираж. Какой же смысл?
— Государь был добрый человек и никогда такого не делал.
— Он пять тыщ положил девятого января! — взбеленился рабочий. Усы у него хищно зашевелились и сразу выросли в объеме.
— Девятого января погибло 188 человек. По собственной дури. И провокации попа Гапона. Вы же, рабочие, и повесили его за это…
— Не верю… — растерянно сказал рабочий. — Но по голосу… Вы как бы говорите правду… Я сообщу, куда следует…
— Верно, — кивнул с улыбкой. — Во-он тот, длинный, сухой — как раз из Большого дома. Вперед, товарищ…
Рабочий выкатил бесцветные глаза, закусил ус и побежал вприпрыжку. Званцев видел, как он что-то говорит Цуккерману на ухо, размахивает руками, то и дело тыча перстом в его, Званцева, сторону. «Сейчас пожалует… подумал. — И слава Богу. К одному концу…» Но чекист не подошел.
Женщина лет пятидесяти притянула, зашептала:
— А правда, что они все здесь, бывало, на горшки по нужде сядут когда по малой, когда по большой, и ведут, ведут беседу на всякое… Ну, там — у кого перстень толще или кто чего купил. И — нисколечки не стесняются. При том, что мужики и бабы — все вместе?
— Ну, что вы, — зашептал таинственно. — Это теперь в Кремле очень модно, на вечерах. А тогда они бы не додумались…
Отскочила, зашипела, как гадюка.
…Только в обеденный перерыв, усевшись за стол напротив, произнес Абрам Менделевич гневную филиппику.
— Напрасного труда, гражданин Званцев. Я к тому, что труда напрасного быть не должно. Человек обязан трудиться, имея явную пользу. Я разговариваю с вами о подобной теме в первый и последний раз…
— А если…
Перебил:
— Я застрелю вас в голову. Чтобы вы себе знали и не строили воздушных шариков! Исполнять все! Точно! Это ваш интерес!
«Нужные люди» явились к вечеру. Молодой человек лет двадцати, похожий на юнкера, только в цивильном, женщина лет тридцати пяти с пепельными локонами и яркими голубыми глазами, девочка лет двенадцати в подчеркнуто старорежимном платье. Даже сердце защемило: зачем такая неосторожность, такая фронда…
Экспозицию осматривали молча, иногда перебрасываясь замечаниями, больше похожими на междометия. Только один раз донеслось до Званцева: «Бедный государь…» Это сказала женщина, рассматривая фотографию на стене: Николай Александрович возле пруда бросает палку, огромный колли завис над водой, распластавшись в прыжке. Они ни о чем не спрашивали, не пытались разговаривать громко, чтобы, может быть, донести до него, Званцева, какую-то условную фразу — нет, этого не было. Вглядывались, прислушивались, будто старый этот дом еще хранил звуки былого, и лица у всех троих бледнели, словно пергаментной становилась кожа, и даже прозрачной, только глаза горели все ярче. Они пришли к себе, они были у себя дома и благодарили судьбу за возвращенные мгновения… Через час после их ухода Абрам Менделевич с хрустом размял пальцы, взглянул исподлобья.
— Констатируем, значит… На контакт с вами они не рискнули. Это у нас весьма вызывает… Тревожные чувства, как бы. Не знаю, не знаю… Если еще раз не придут — дохлый номер в бывшем цирке.
— Как насчет прогуливания? — Званцев совсем не хотел подтрунивать или тем более — издеваться. Но этот человек непостижимым образом заражал своей безумной речью и слова выскакивали сами, не подчиняясь.
— Можете поиметь. Только не вздумайте смыться. Круг парка наши. Пройдете всмятку. Как яйцо по кумполу, поняли?
Ах, какой славный выдался вечер… Тихий, теплый — короткая, но дивная пора, как некогда об этом сказал поэт. Вошел в парк, справа темнел дворец, впереди — Камеронова галерея, левее — стеклянная поверхность озера. Захотелось уйти к противоположному берегу и оттуда обозреть былое величие империи. Когда — шагов через двести — остановился, чтобы полюбоваться на Ростральную Чесменскую колонну, услышал из-за деревьев едва слышный шепот:
— Не оборачивайтесь. Слушайте. Оружие для вас у главной лестницы галереи, в траве, у третьей ступеньки. Уходите сегодня же, они вас убьют. Охранник идет за вами шагах в пятидесяти…
— Он ведь тебя может увидеть…
— Я всего лишь девочка. Я не боюсь.
С полчаса бродил Званцев по берегу, бросал палочки, камушки, дожидаясь, когда начнет смеркаться. Но вот осенний вечер размыл очертания деревьев, дворцов, и Званцев пошел к лестнице. Каково же было его изумление и страх даже: он увидел недавнюю девочку, она сидела на корточках, прижавшись к каменной тумбе.
— Вот оружие… — у ее ног матово поблескивал браунинг с глушителем на стволе — этот пистолет Званцев легко бы отличил среди многих. — Ступайте за мной.
— Куда.
— Увидите.
Шли по жухлой траве, она мягко шелестела под ногами. Неожиданно, словно из-под земли, вырос охранник.
— Стоять. Руки за голову!
Выстрелил, он рухнул, оттащил обмякшее тело в кусты. Вокруг никого, выстрел прозвучал тише, чем хлопок пробки от шампанского. Девочка взяла за руку, шепнула встревоженно:
— Вы поторопитесь, а то они хватятся. Нам нужно добраться до станции Александровской. Оттуда поедем на автомобиле.
— Но… пока дойдем, пока доедем до города — они по телефону перекроют все дороги?
— Не бойтесь. Мы поедем в Павловск. Или Гатчину. Папа решит. А когда утихнет — вернемся в Петербург.
Лицо у нее было спокойное, глаза смотрели открыто и ясно. «Смелая…» — подумал с уважением. Между тем уже выходили к станции, у вокзала стоял черный автомобиль. Щелкнула задняя дверца, девочка села первой, Званцев устроился на заднем сиденье. Шофер обернулся. Это был недавний посетитель домика Вырубовой.
— Поехали… — Автомобиль плавно тронулся и, набирая скорость, помчался, разрезая сгущающуюся темень мощным светом фар. — Моя фамилия Веретенников. Лена — моя племянница. О вас мы знаем все, наши друзья успели сообщить… до краха. Вам что-нибудь удалось?