Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 89)

Он знает время подхода с Желябова. Ровно через двадцать минут открываю двери парадного и по грязной лестнице (она и при Собинове такая была?) поднимаюсь на третий этаж. Вот она, квартирочка. Логово зверя. Номер 13. Кстати номерок. К месту.

Звоню. Он открывает сразу и, окинув взглядом лестничную площадку за моей спиной, впускает в коридор. Чисто, пусто, и это весьма странно. Коридоры всех ленинградских коммуналок завалены старой мебелью, велосипедами, санками и прочей рухлядью. Ее копят годами, а когда владелец умирает — относят на ближайшую помойку.

Входим в кабинет. Окна зашторены, старинная люстра под потолком льет мертвый свет (или мне кажется?). Буфет с посудой, картины на стенах, преимущественно пейзажи. Стол круглый, стулья с прямыми спинками, в простенке — диван с тумбами. Слоников на полке нет. Холостяцкое убежище? Вряд ли… Просто нежилая комната. Дунин, наблюдая за мной, усмехается.

— Интересно? Ладно, не тушуйся. Садись и излагай.

И вдруг (неожиданно для самого себя) я спрашиваю:

— Это… «ЯК»? Явочная квартира?

И снова усмехается Дунин, по-другому, странно:

— Нет. Это конспиративная. Она принадлежит управлению, а прописан я. Под другим именем.

— А… явочная?

— Мы нанимаем такие квартиры у надежных граждан. Теперь рассказывай.

Это же… тайна. Гостайна. Значит, он верит мне?

Нет. Он убежден: я у него в кармане.

Рассказываю без особых подробностей (Серафима не велела расцвечивать, чтобы не сбиться в деталях), он слушает с нарастающим вниманием. Когда звучит мой конечный вывод мудрости земной — взволнованно начинает поглаживать волосы, нервно закуривает.

— Значит, так. — Смотрит пристально, словно хочет пробить взглядом насквозь. — Добейся того, чтобы они привели тебя в этот госпиталь и с кем-нибудь познакомили. Это решающий момент. Без этого твои слова пусты и бездоказательны, хотя и многообещающи… — добавляет, уловив «искреннее» огорчение в моих глазах. Нет, я все же умею кое-что…

— Как их побудить к этому? Просто так они вряд ли сочтут меня достойным…

— Я подумаю, — соглашается он. — Ступай. Если вдруг нарвешься на знакомых, когда будешь выходить, — скажи, что был на четвертом этаже, у портнихи. Ее зовут Софья Соломоновна, она шьет дамские платья. Скажи, что по просьбе матери. Послезавтра ровно в два. Здесь.

И мы расстаемся. Пока — чистый ноль.

Сложный, нервный, утомительный день. Читать Званцева на ночь глядя нет сил. Часа в три ночи просыпаюсь от неясного, томительного чувства. Словно из-под земли доносятся голоса. Есть старинный способ: стакан к стене, ухо к донышку. Никогда не пользовался, но сейчас решительно прикладываю орудие сыска к обоям. Так и думал. Ночное выяснение отношений. Трифонович и мама. Прислушиваюсь. Нет. Это не семейный скандал, не объяснения в любви (а почему бы и нет? Они и на людях не скрывают своих чувств. Отчим нежно обнимает маму за плечи и называет «солнце мое». Она отвечает тем же). «Скажи мне правду, до конца… — нервно и даже зло шепчет мама. — Я должна знать, приготовиться, если что…» — «Что «если что»? — отвечает вполголоса. — Ты требуешь невозможного. С чего это тебя взяло, друг мой?» «С того, что Алексей говорил мне все! И ты скажешь! Чего ждать? Что будет? В очередях говорят черт-те что!» — «А ты не прислушивайся… Ладно. Только все, что я скажу — в тебе и останется. Ни-ко-му!» — «Клянусь!» Они как дети. Я уже хочу убрать стакан, но отчим начинает говорить нечто непонятное и невозможное. «Молотов был в Германии. Сталин разговаривал с Гитлером. Речь идет о переделе сфер влияния. Кроме того, нам придется убрать евреев из посольства в Берлине, торгпредства, из всех сфер соприкосновения. Но это мелочи. Мы выдадим Гитлеру его коммунистов, бежавших к нам. Главная задача — умиротворить Шикльгрубера любой ценой». — «Шикльгрубер — еврей?» «Да, по бабке. Оттого он так ненавидит их. Это бывает. Только это тоже пустяки. Главное — в другом. Не пройдет и лето — начнется война. Ты это хотела, услышать?» Мама долго молчит. «А кто… победит?» — «Не знаю. Мы разуты, раздеты. Он — до зубов. Гестапо ходит по СССР, как у себя дома. У нас есть люди в Германии, но им не верят. Армия обезглавлена, хотя — я убежден — Тухачевского и прочих расстреляли правильно. Тухачевский убийца, палач. Он ничем не отличался от Ягоды и Ежова…»

Хорошо… Встаю, одеваюсь, вхожу в комнату:

— Гут нахт, фатер-мутер. Аллес гут? Иван Трифонович, что случилось с отцом? Матери вы выкладываете гостайны за раз-два. Выложите и мне. Я заранее чудовищно благодарен. Нихт шлехт, майн либер?

Он белеет. По лицу мамы я понимаю, что сейчас она поднимет своим криком всех соседей. И настанет звездный час Мони и Цили. Вот донос у нее получится… Именины сердца.

— Ладно… — Мой голос становится мирным и даже равнодушным. — Я и без вас знаю, что на самом деле случилось с отцом. Можете молчать. Мамочке теперь окончательно все равно, мне одному это важно. Спокойной ночи. Поворачиваюсь, чтобы уйти, он вскакивает и хватает меня за руку.

— Идем к тебе. Спи, Нина. Я сейчас.

Сажусь на кровать, он на стул, напротив.

— Хорошо, Сергей. Я только хочу понять — зачем тебе это?

— А как же? — Я снова сбиваюсь на клоунский тон. — Одно дело — башка, сердце, руки. Другое — славная компашка убийц и негодяев.

— Напрасно ты так. Недавно Лаврентий Павлович приказал… арестовать и… уничтожить самых отъявленных палачей тридцать седьмого…

— Заметаете следы?

— Нет. Это возмездие.

— А Федорчуку и Кузовлевой — тоже возмездие? А отец зачем гниет на Белоострове? А зачем гроб на Митрофаниевском — пустой? Это тоже ради возмездия, чистых рук, горячего сердца и справедливости? Не хотите правды молчите. Только не надо слов и фраз, отчим.

— А ты далеко… пойдешь… — Смотрит в пол, ломает пальцы. Я его допек. — Умеешь. Уже сейчас умеешь. А когда дозреешь, тебе все — от Дзержинского до Берии позавидуют. Ладно. Пойдешь с доносом?

— Не пойду. И вы хорошо это знаете. Дунин гробанул сверстничков? Если нет — отрицайте. Если да — промолчите. Я не из пустого любопытства спрашиваю. Если ваша работа в том, чтобы решать, кому жить, а кому — на кладбище, — я лучше говночистом стану. Ассенизатором и водовозом. Я лучше в бродяги пойду. Куда угодно. Только не к вам.

— Спокойной ночи, Сергей… — Он встает, приглаживает волосы. — Завтра рано вставать. О близкой войне разговоры вести не стоит. Плохо кончится.

И уходит, аккуратно притворив за собой дверь. Он не промолчал, не опровергнул, но по каким-то неуловимым признакам я понимаю: я попал в яблочко. Предположения Серафимы — истинны. Но это не все…

На пороге Трифонович белого цвета. Глаза сумасшедшие.

— Ладно… — прислоняется к створке. — Черт с тобой. А чего… Имеешь право. Ну, так вот: немцы, когда год назад вошли в Польшу, — сделали это благодаря нам. Мы их поддержали, понимаешь? И еще: они переодели своих в польскую форму, а те напали на немецкие посты. Повод для войны… С финнами мы сделали то же самое. Теперь все?

Не могу ответить. Зубы выбивают дробь. Он подходит и обнимает.

— Ничего, Сережа, ничего… Все проходит, пройдет и это. Ты, кто знает, доживешь до других дней… А наше дело — так и так — труба.

Расстаемся. Мне кажется, я примирился с ним. Нет. Не с ним. С его ипостасью чекиста. А комнату наполняет шелест, странный звук. Это слова, и они звучат, как память о будущем. «И умру я не на постели, при нотариусе и враче…» Чего там… Это ждет нас всех.

…И вот «послезавтра» товарища Дунина. Я не думал о предстоящем «свидании», не ждал его, а оно наступило неотвратимо. Какую гадость он приготовил? В том, что приготовил, — не сомневаюсь. Таня и Серафима не позвонили, им не до меня. Жаль… Интересно: а много у них людей? Скорее всего, товарищ Дунин попросит выяснить и это тоже.

Иду по Чайковского, дети выбегают с криками из музыкальной школы, наверное, им надоели гаммы. Хвоста нет. Вхожу в парадное Леонида Витальевича, поднимаюсь на третий этаж. «В томленьи ночи лунной тебя я увидал…» И правда, томленье. Как-то он там, товарищ Дунин… Храбрюсь, но покалывает сердчишко, боязно и даже страшно.

Звоню, он на пороге, та же комната, садимся, как в прошлый раз.

— Вот что… — начинает, вглядываясь рысьими глазами. — В Зимнем, на втором этаже, в правом крыле, правом же окне — оно всегда за шторой — есть надпись…

Терпеливо молчу. Пусть выскажется. Надобно проявить терпение.

— Такая: «Здесь Никки смотрел на гусар». Число и год, не помню. Но дело не в этом. Эти слова накарябала бриллиантовым перстнем Александра. Жена, значит. Было это в самом начале века. Я, собственно, о чем? Скажешь… этим, что был в Эрмитаже на экскурсии и случайно заметил надпись, подошел к окну, полюбоваться на Биржу и Ростральные колонны. Чем нервнее и малопонятнее объяснишь — тем быстрее они поверят. Все, что связано с Кровавым, — для них сладкая музыка… Все понял?

— Да. А… зачем вам?

— Не придуривайся. Пока ты еще добудешь доказательства. А так мы их сфотографируем — и баста! Фотография — это документ, понимаешь? Сегодня руководство требует от нас не интуиции, а реальных доказательств, ясно? Это раньше можно было почуять печенкой — и к стенке. Теперь правила строгие. Все понял?

Еще бы, не понять. Они обречены… В лучшем случае — пришьют какой-нибудь заговор против советвласти. В худшем — замучат на допросах. Что же делать, что… И вдруг вспышка: сейчас я ему скажу, что они не станут меня слушать и никуда не пойдут. Я чужой для них.