Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 76)
Смотрю в окно. Ну… Да. Конечно. Федорчук делает мне ручкой. Кузовлева, поставив кулак на кулак, демонстрирует, как откручивают голову.
— Что делать, Сережа? — Таня волнуется, с трудом подавляет дрожь.
— Успокойся… Они ничего тебе не сделают.
— Я беспокоюсь не о себе. Я — как Лена. От земли быша и в землю отыдеши.
Значит, обо мне? Вот это да-а… Я смущен.
— Я знаю: они ненавидят тебя. Много ли сегодня надо, чтобы человек исчез? — печально произносит Таня.
Хозяйка квартиры тактичный человек. Слышно, как она позвякивает посудой на кухне.
— Ты предлагаешь их убить? Заранее? Чтобы уж наверняка, никаких ошибок?
Мой пассаж встречен без усмешки:
— Спустись к ним. Пригласи: пусть скажут — что не так. За что. Почему.
Не девочка это произносит. Взрослая… Мне становится не по себе.
Цирлих и Манирлих пританцовывают на краю газона. Здесь ветрено, оба одеты легко. Подхожу.
— Кого пасете? Чье задание? Попрошу за мной, — направляюсь к парадному, они так обалдели, что плетутся следом, словно два утенка за мамкой. Молча поднимаемся на этаж, двери распахнуты, здесь Кузовлеву одолевает сомнение:
— А куда он нас ведет? Может, здесь гнездо каэров или СВЭ2? Догадываюсь: употребляя понятия, принятые в НКВД, хочет подчеркнуть свою связь с органами — так, на всякий случай.
— Заходите, вам ничего не грозит… — Они жмутся по стенке, наконец входим в столовую. Таня и ее тетка чинно сидят за круглым столом.
— Чаю хотите? — Серафима Петровна смотрит улыбчиво, ее ничто не беспокоит, внешне — во всяком случае. — Соглашайтесь. За чаем — разговор легче пойдет.
Они садятся, переглядываются, все еще не пришли в себя. Таня уходит: «Я поставлю чайник».
— Давно следите? — В моем голосе ничем не прикрытая насмешка.
— Давно, — злобно отзывается Кузовлева. — Мы также знаем, что ты, эта твоя Таня и вы… — смотрит на Серафиму. — Так уж получается — подпольный центр белогвардейщины.
— Девочка милая… — укоризненно качает головой хозяйка. — Меня зовут Серафима Петровна. Ты, я знаю — Зоя. А ты — Федорчук Геннадий. Вот и познакомились.
— Мы не знакомиться пришли, — бросает уверенно Федорчук (Лаврентий Павлович, никак не меньше. Сволочь…) — Мы пришли поставить точку и вызвать НКВД.
— Ну, НКВД еще рано… — улыбается Серафима Петровна. — Впрочем, вы хоть посвятите — за что? Не так обидно будет…
Кузовлева надувается, как шарик с майского праздника. Нервно, ненавистно выплевывает слова, и я вдруг понимаю, что даже по нынешним, как бы уже упрощенным, против недавних, временам того, что она говорит — ну, если и не достаточно, то уж во всяком случае — много.
Из сказанного следует: семья Лены — не семья вовсе, а случайные люди, которые пригрели Лену, чтобы использовать в своих контрреволюционных целях. Эти «родители» успели скрыться, Лену же удалось задержать. Однако в спешке были забыты крайне важные вражеские документы, и Лена, не имея опоры ни в ком, кроме потенциального врага Дерябина, сумела передать последнему пакет с этими документами. Для передачи была привлечена девочка и вовсе не из «того же самого дома, где жила Лена» — как показал на следствии Дерябин, а курьер организации, используемый втемную, по образу и подобию детей-героев времен Гражданской. Вот, теперь группа розыска в лице означенных: Кузовлевой и Федорчука «вышли» на еще «одно лицо».
— Серафима Петровна — это ваше настоящее имя? — бодро осведомляется Федорчук, вынимая из кармана блокнот и авторучку. Он собирается записывать «показания»…
А мне кажется, что никак не кончится ночной кошмар. Тяжкий бред…
— Ты, дурак, начитался журнала «Пионер» — о Павлике Морозове? — Мой голос дрожит, я понимаю, что сейчас, немедленно, свалю его со стула ударом кулака. Что бы потом ни сказал Андрей Федорович.
— Успокойся… — Серафима поглаживает меня по руке. — Продолжим, мне очень интересно… Да, это настоящее имя.
Федорчук записывает. Теперь спрашивает Кузовлева. Зоя. Какое похабное имя — в уличных частушках треплют с утра до ночи. Зою. И начальника милиции. Видимо, было что-то, когда-то. Ну, ясно: с другой Зоей. И неизвестным начальником. Они, кажется, любили друг друга. Но улица таких нежных слов не признает…
— Вы подтверждаете свою связь с Леной, ее окружением, а также контрреволюционной деятельностью… — Кузовлева в экстазе.
— Остановись… — мрачнеет Серафима Петровна. — Остановись. Теперь буду говорить я.
— Это еще по какому праву?! — кричит Федорчук. Они здорово вошли в свои роли…
— По праву хозяйки дома, — отвечает с достоинством. — Я расскажу вам чистую правду. Я по образованию — психолог. Объяснять долго и не нужно. Психологию, кратко, интересует состояние души человеческой и причины, это состояние породившие. Таня давно мучается. Боится. Я решила понять — что в основе вашего интереса к ней, к Сергею, к Лене… Мы живем в трудное время. Прежние ценности опрокинуты, новых пока нет…
Я вижу, как радостно улыбается Кузовлева, как строчит что-то в блокноте «оперуполномоченный» Геннадий. Тревожная и странная ситуация…
— НКВД выявляет врагов — тех, кто живет иначе, думает иначе. Тех, кто еще помнит Россию… — продолжает Серафима Петровна.
«Смелая женщина… — несется в голове. — Безрассудная. Здесь они нам ничего не сделают. Но, выйдя отсюда, — немедленно побегут с доносом. Неужели, Серафима не понимает…»
— И это бы все ничего, — но появились вы, — смотрит холодно, спокойно, уверенно. Н-да… — И я решила — с точки зрения своей профессии обосновать те процессы, которые теперь совершаются в ваших головах. Я решила собрать анемнез. У нас так же, как и в простой медицине: всегда надобно выяснить, откуда ноги растут.
— Какие… ноги? — Федорчук смотрит на Зою, та на него, оба продолжают слушать Серафиму, словно завороженные.
— Ноги — это ваша деятельность. Меня же интересовала почва. Ноги — они всегда произрастают на почве. Итак: путь, способ — один. Опрос. Так поступает каждый психолог. И я опросила…
— На каком… каком основании! — вопит Федорчук. — Права не имеете!
— Да, — сухо кивает Зоя. — Это уголовно наказуемо, знайте!
— Поговорить с людьми? — Серафима пожимает плечами. — Нет, вы ошибаетесь. Это обыкновенно. Теперь о том, что я узнала…
— Пойдем, Геннадий, — вскакивает Зоя. — Это все чушь!
— Вам лучше выслушать. Это в ваших же интересах… Вы, Зоя Кузовлева. Вы бессменный секретарь ячейки…
— Комитета комсомола!
— Пусть так… Но честно ли? Мы выяснили: у вас под Новгородом был дядя, брат матери, кулак, отправленный советвластью на Соловки. Двоюродные ваши дяди осуждены за противоколхозный террор. А вы — секретарь?
Зоя падает на стул, хрипит, Таня подносит ей чашку с чаем. От удара чашка с грохотом разбивается об пол.
— Напрасно. Я не так богата. Федорчук! Расскажите нам сами. Обо всем. Я обещаю не уведомлять… органы.
Бледнеет, хватает ртом воздух, лепечет что-то. Улавливаю: «Провокация… Этого вы знать не можете…»
— Но — знаю. Итак?
— Вы не докажете…
— Что не «докажу»? Ваш отец заявлен без вести пропавшим. Но все вокруг знают, что на самом деле Кузьма Федорчук никуда не пропадал и раз, два раза в месяц приходит домой. Соседи не заявляют в милицию, потому что жалеют вас. Ваша мать больна, отец — бродяга-алкоголик. Хорошая биография для… чекиста.
Они молча поднимаются и так же молча уходят. Резко хлопает дверь.
— И на этом — все… — грустно произносит Серафима Петровна. — Неужели русский человек от века и до века будет только кнут понимать…
Меня переполняют тревожные мысли.
— Вы их плохо знаете. Берегитесь…
— Таня знает, где лежит конверт с подробнейшим описанием моего медицинского расследования. Если что со мной… Ты ведь на это намекал? Они не посмеют навредить. С такими биографиями они советвласти не нужны…
Я поднимаю глаза и смотрю на Серафиму Петровну в упор:
— Вы второй раз так говорите… Почему? Ведь это сокращение придумали наши… враги?
— Ты наблюдателен… — усмехается. — Только извини, «наши враги» — мне совсем не враги. Ступайте, дети. Я очень-очень устала…
Мы уходим, Таня долго молчит.
— Ты не думай… Серафима не белогвардейка. Просто она не любит то, что сейчас происходит. И ты не любишь. Я ведь вижу…
Мы выходим на Невский, у поворота к моему дому прощаемся. Я понимаю, что должен ее проводить, но нарастает внутренний протест. Таня и Серафима Петровна — враги. Это правда. А я запутался в четырех соснах. Нет. В сетях.
— Я все понимаю… — Таня печальна. — Только ты не торопись, подумай. Не спеши, ладно?
И уходит, махнув мне рукой. И я ловлю себя на невозможной мысли: она похожа на Лену. Я ведь уже думал об этом. Думал. Она похожа. И с каждым днем, с каждой встречей становится все больше и больше похожа. Но так не бывает. Так не может быть. Я просто вбил себе в голову очередную ерунду. Я откажусь от нее. Я справлюсь. И вообще: по-моему, я в очередной раз вляпался в историю.