Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 78)

Когда вошел в дом — Евлампий уже разгримировался, складывая парик, бороду и усы на противень. Поджег, полыхнуло пламя. Засмеялся: «Нету раба Божьего, пропал. И облик его хранить более незачем. Я все увидел, установил и, кажется, разобрался…»

Из нервного, сбивчивого рассказа (чрево Сатаны, не шутка) следовало, что подвал находится под зданием ЦИК, непосредственно под кабинетом Свердлова. Совпадение? Возможно. Только в истории совпадений не бывает пересечения, скорее. Когда рабочие на какой-то подмосковной платформе выслушали речь трибуна о скорой Мировой революции и скором прибавлении пайка — не поверили и, воспользовавшись численным превосходством, шибанули товарища председателя ВЦИКа о платформу — разбираться с его, председателя, наследством у руководства времени не оказалось. Ключа от сейфа не нашли и перенесли сейф, не вскрывая, в подвал, банки с головами поставили сверху и… забыли. Оно и понятно: вихри враждебные сотрясали революционную Россию, приказа открыть сейф или уничтожить банки так и не последовало. Да и кто бы сунулся с таким вопросом к грузинцу?

— Пошваркал тряпкой всласть, — рассказывал Евлампий, — протер, вытер и натер. Что характерно и о чем покойничек не предупредил — все время за спиной маячил «сотрудник». Правда, я улучил момент — он отошел попить, — и щелкнул баночки. Если света хватило — насладитесь. Но — твердо: это не Романовы. Я видел и императрицу, и государя, и наследника цесаревича. Не они. Кто же? Слышали бесконечные рассказы о «двойниках», о купеческой семье, уничтоженной вместо царской? Так вот, молва не зряшная. Головы человеческие, судя во всему, в специальном растворе — может быть, спирт, формалин — я не имею медицинского образования. Сохранились неплохо. Мужчине лет сорок. Столько же женщине. Мальчику лет десять.

Ошеломленный, подавленный, слушал этот рассказ Званцев, и казалось ему, что душа человеческая — бездна без дна. Тавтология как бы, да ведь кто догадался, что в коротком словечке — на самом деле — два, в одно соединенные…

— Мы уже никогда не узнаем, зачем большевикам понадобилось губить посторонних людей. Была у них какая-то цель, но ведь это теперь область гадательная и нам ни к чему. Проявляем пленку?

Удалился в ванную, колдовал там минут сорок, Званцев почувствовал, как от нетерпения немеет левая рука, потом правая. Наконец Евлампий появился с пробными отпечатками. Да-а… Такого видеть не приходилось. Три банки, литров на двадцать каждая, плавают головы, под шеей у каждой белесые остатки сосудов, соединительной ткани. Жутковатое зрелище… Кого уничтожили чекисты, зачем? Страшно. Но — закономерно: народ не оценил того, что имел. А ловящий журавля в небе — тот плаху обретает, старая истина.

Одно теперь ясно: погибла царская семья или непостижимым промыслом жива — «головы» к ней, семье, отношения не имеют. И можно двигаться дальше.

Вечером Евлампий принес трагическую весть: 22 сентября, сего, 1937 года, генерал Миллер похищен агентами НКВД и, скорее всего, разделил участь генерала Кутепова.

— Российского общего воинского союза, милостивый государь, считайте нет боле… — горько произнес, безысходно. — Совершилось предначертанное…

— Вы давеча сказали, что агент Кремля известен…

— Известны, — поправил Евлампий. — Генерал Скоблин. И его супруга певичка. Невероятно… Плевицкая, Надежда Васильевна. Слышали я думаю?

И запел дребезжащим голоском: «… и слепая жестокая сила, и как смерть неживые снега…»

Взглянул непримиримо:

— Как разгадать? В песне — смертный враг Ленина. В жизни — лучший друг Сталина. Так-то вот…

И Званцев понял, что пора уезжать. Уносить ноги, если попросту. Но сказал другое:

— Простите за пафос, мой друг, но еще не все. В том смысле, что впереди Пермь, Екатеринбург, спецколония под Казанью. Мы располагаем информацией, что Анастасия Николаевна содержится именно там. В скорбном тюремном доме. Это для того, чтобы — не дай Бог, не подумали: трус этот, из Парижа. Звону много, толку мало. Я так думаю: если мы с вами и одни остались — работу доведем до конца. Согласны?

Евлампий наклонил голову коротким военным поклоном».

В рукописи оставалась еще добрая половина; я понимал, что впереди у Званцева много дел, успехов, поражений. Мне так хотелось обсудить с кем-нибудь свои ощущения, соображения. Личность Званцева, его поступки страшные, нечеловеческие подчас — будоражили воображение, требовали… осмысления они требовали, вот что. Но впервые в жизни я оказался в положении немого: слышу все, сказать не могу ничего.

Весь следующий день я провел в школе. Через час после уроков должен был начаться вечер. Пригласили каких-то артистов, писателей, Анатолий ходил с загадочным видом и в ответ на расспросы только пожимал плечами. Подошла Кузовлева.

— Дерябин, организуй дежурных на входе. Навалятся из соседних школ, яблоко не упадет, а меня просили, чтобы все прошло спокойно. — Делает вид Зоечка, что как бы ничего и не было. Ладно.

— Зоя, я принимаю поручение, только где Геннадий? Он был бы неоценим… на входе? Где его найти?

— Не знаю… Ты видел его на уроках?

— Нет.

— Ну, вот… По-моему, его сильно избил отчим. Как всегда. Может, он дома.

— Тебе все равно, что ли? У вас же любовь?

— А вот это — не твое дело. Он мне разонравился. А ты? Не хочешь со мной дружить?

Кажется, кто-то сильно наступил на ногу. Отбрить бы ее… Но я дипломат.

— Понимаешь, я не привык вторгаться в чужие отношения. К тому же — ты на целый год старше. Меня же учили, что жена должна быть младше на десять-пятнадцать лет. Женщины стареют быстрее…

Фыркает так, что все лицо у меня в мелких брызгах. Метнув подолом праздничного платья (взрослое совсем, наверное, взяла у матери), убегает. Как это вышло? Сам не понимаю. Дипломат, называется… Она теперь меня зарежет.

И вот вечер. Толстый человечек с обширной лысиной взбирается на эстраду (две ступеньки выше пола) и начинает читать повесть. Это писатель. Я не вслушиваюсь. Федорчука избил отчим? Забавно. Но сообщение Кузовлевой тревожит меня все сильнее и сильнее. Лечу в учительскую, слава богу, Анатолий там. Объясняю, пытаюсь невнятно обосновать: я должен пойти к Федорчуку, что-то не так.

— Знаешь, Сергей, ты демонстрируешь тот самый случай, когда дурная голова ногам не дает покоя. Хорошо. Вот его адрес… — Заглядывает в журнал, записывает на листке, отдает. И я лечу. Нарастает ощущение, что с несчастным идиотом что-то случилось. Я смеюсь над собой: ведь славный Гена не то чтобы не подумал прийти мне на помощь — помог бы утонуть или спрыгнуть с крыши. Что, мне надо больше всех?

Он живет на Пестеля, в том доме, где булочная, забегаю во двор, взлетаю по лестнице на последний этаж. Вот его дверь, обшарпанная, плохо выкрашенная. Обыкновенная коммуналка: «Федорчукам — 3 зв.» Звоню, долго не открывают, наконец появляется… работник милиции в форме, внимательно смотрит: «К кому?» Рассказываю. «Фамилия?» Называю. «Проходи». Коридор, на стене три велосипеда, санки, какие-то матрасы. Как у всех, ничего особенного. Комната, Федорчук с белым лицом вытянулся в постели, рядом хлопочет врач, медсестра, наполняют шприцы, переговариваются вполголоса. Мать (я никогда ее не видел, но она узнаваема): круги под глазами, мятое лицо, растрепанные волосы. В углу боровичок в халате и ермолке. Догадываюсь: отчим. Так в чем же дело?

— Я из школы, — говорю громко. — Мы ждали… Гену. Он заболел?

Врач переглядывается с милиционером, подходит:

— У него серьезное отравление. В чем дело — пока не знаем.

Вот это да-а…

Работник РКМ берет меня за руку, выводит в коридор.

— То, что я тебе сейчас скажу — сразу забудь. Я, значит, на тот случай, если ты что-то знаешь. Мать сообщила: утром ему позвонила какая-то девочка, он ушел. Его не было до обеда. В школу он приходил?

— Нет.

— Так… Сюда, домой, он вернулся два часа назад. Мать увидела, что ему вдруг стало плохо, он сполз под стол. Успела спросить — что случилось. Он сказал… — Заглядывает в блокнот. — «Был у… женщины… Кони… пил… чай… Кони… Листья». Все. Что скажешь?

Что я могу сказать? Холодок по лицу, по ногам — эдакий сквознячок. Его что же… Отравили? Кто? За что? Чушь грандиозная…

— Не знаю. Странно…

— И я так думаю. Очень странно. Ладно. Если он умрет — тело вскроют, яд — найдут. Если, конечно, это отравление. Тогда многое прояснится. Ступай. Тебя еще вызовут.

— К… то? — Я не понимаю, о ком он. Он и подтверждает:

— В Большой дом, куда же еще…

— Там обрадуются… — бормочу я и вижу, как у милиционера брови вспрыгивают на затылок.

— Что?!

— Да я был у них совсем недавно, — объясняю. — Дерябин я, запомните…

В школу возвращаюсь медленно-медленно, на улице ленинградская осень, предснежье, еще день-два — и заметет вовсю. Что делать в школе? Зачем туда идти? Вечер уже заканчивается, разве что подружке все рассказать? Зое?

Во дворе школы суета, вокруг кареты «скорой помощи» хлопочут учителя, бледный Анатолий лихорадочно записывает что-то, карета издает характерный звук, трагическое всхлипывание, и уезжает.

— Ты знаешь, что произошло, едва ты ушел? — хрипит Анатолий. У него явно сел голос. Он волнуется. Нет — он потрясен чем-то очень страшным. Кузовлева стояла в вестибюле, дежурила и вдруг, представляешь, — упала, пена пошла… Ужас.

— Жива?

— Отправляли — была еще жива. Врачи ничего не понимают…