Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 5)
Голос становится знакомым, слышанным совсем недавно…
Какого черта… Кто это? Вставать? Куда, зачем, отстань, морковка прелая, не до тебя!
— Вставай, милый… Вставай.
С трудом разодрал слипшиеся веки.
— Ты? А… ты… кто?
Захихикала:
— Все вы одинаковые… Как на нас — восторг, как наелся — забыл. Татьяна я, не вспомнишь? — В голосе звучала не просто издевка — угроза странная, непостижимая…
Вскочил, тараща непонимающие глаза.
— А-а… Ладно.
— Садись, поешь, поговорим…
На столе потертая фаянсовая миска с кислым молоком, горбушка ржаная.
— Ешь.
Давясь, начал глотать. Господи, как же это невкусно!
Она подтянула гири ходиков.
— Восемь по-нашему. Пойдешь в храм…
— Ты охренела? Какой еще «храм»? Я на бога твоего…
— Заткнись, — перебила. — К тебе подойдет человек. Служба уже закончилась, народу немного, он легко тебя найдет. Выслушай внимательно и намотай на… — Захохотала с подвывом. — Наматывать, я так понимаю, уже не на что. Ладно. Прими совет: для тебя этот человек — якорь.
Начал громко икать, должно быть, сказывалось ночное…
— Я что, линкор?
— Ты ввязался в дело, дурак. Оно уже подкосило многих и тебя усечет, как голову Иоанна Крестителя. Я стараюсь токмо для тебя и для себя. Продолжения жажду…
И удалилась с каменным лицом.
— Какой хоть этот… церковь?
Высунула голову:
— Вознесения, на соответствующем проспекте.
Вышел на проспект. Против столичных — так, пшик один, но — ничего. Дома со вкусом, один хоть и нагроможденный без смысла, но красивый, как в Петрограде. А в глубине — колокольня. Ускорил шаг, вошел, какая-то бабка прошипела в спину:
— Перекрестился бы, нехристь…
Оборачиваться не стал, чего с нее, отрыжки, взять? В главном нефе уже убирали, о чем-то разговаривали два священника на солее. «Тоже мне, конспирация…» — подумал раздраженно и вдруг ощутил на плече тяжелую ладонь и голос, вроде бы знакомый, проговорил негромко:
— Не зыркай, споро на улицу, направо, к вокзалу. Я пойду следом — нет ли хвоста. В новый вокзал не ходи — зайдешь в старый. Прикорнешь на скамеечке, если ничего — я рядом сяду. Ступай…
Сделал, как велено, оглядываться не стал — чутье, пусть еще и совсем не оперативное, подсказало: шутки кончились.
Одноэтажный вокзал красного кирпича нашел сразу, в зале посапывали по лавкам ожидающие поезда пассажиры, пахло сортиром и какой-то неуловимой дрянью. Сел, в зал вели еще две двери, стал гадать — в какую именно войдет неизвестный гад. В том, что гад, — не сомневался. Доброму человеку все эти хитрости — горчица в задницу…
«Гад» появился ниоткуда. Сел рядом, поерзал, устраиваясь поудобнее:
— Слушай и запоминай…
Это был Кудляков, собственной персоной. Ильюхин так ошалел, что впал в летаргию и поначалу не услышал ровным счетом ничего. Но постепенно смысл сказанного стал доходить. Оказывается, в самом родном, самом честном и искреннем советском правительстве люди совсем разные, и оттого смотрят они в разные стороны. Кто-то желает, как встарь, попав в случай, обогатиться и слинять. Кто-то — свести счеты с бывшими обидчиками. Кто-то — наладить хоть какую-нибудь сносную жизнь. Остальным три раза на все насрать…
— А… ты? Ты кого представляешь? — выдавил через силу.
— Тебе бирку прибить надо? Страсть — она в чем? Бирку прибить и по ней определить — свой или чужой. А за биркой, парень, кишки, мозги, поступки и связи. Въезжаешь, матросик?
— Значит, ты — с этими офицерами? — Ударение сделал ненавистное, на предпоследнем слоге.
— Я с теми, у кого еще мозги окончательно не вытекли из ануса.
Не понял. Анус… Придуривается, что ли? Ладно. Тот, кто умеет вовремя слушать, — выигрывает, это Феликс завещал на одном совещании.
— Романовы сейчас в Тюмени. Их везет друг Якова Свердлова, Яковлев-Мячин. — Голос Кудлякова отяжелел, слова лились, как жидкий металл из разливочного ковша, — ни перебить, ни вопрос задать. Уточняющий. Хотя… Какие могут быть вопросы… Интересно-то — до посинения! Яковлев, он же Мячин, учился в Италии, на острове Капри, в специальной школе экспроприаций и террора, добывал деньги для партии, на борьбу. Мячину велено сохранить Романовых любой ценой… — Кудляков замолчал.
— А это… зачем? — Голос сел, слова вываливались, словно куски неразжеванной пищи. — Мы же… товарищи? Мы против царизма? Мы…
— Мы наш, мы новый… — усмешливо перебил. — Вдумайся: раньше все «я-я-я». Теперь — «мы-мы-мы». Не о том речь. Есть мнение: семейку обменять на уступки по Брестскому миру. Похабный мир. Украину заграбастали немцы, контрибуция голодом заставит подохнуть половину страны! Ты для этого делал революцию? — И не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, продолжал: — Черта идет между теми, кто любой ценой желает разлить пожар во всем мире, отомстить обидчикам и угнетателям и всех уравнять на одну пайку хлеба, одну кровать, одни штаны и множество баб! А другие желают разумно, без поноса и дури. Теперь о главном. Ты только не падай и не бойся. Ленин хочет остаться чистеньким, в стороне. Ему стыдно спустя столько лет рубить совсем других людей. Брата евонного, Александра, убил по делу Александр Третий, а он, Ленин, желает расправиться со всем нынешним романовским семейством. Усек?
Помрачнел, покачал головой, словно отвечая самому себе на какие-то невнятные мысли:
— Я сказал: «ему стыдно». Нет, Ильюхин, нет… Стыдно воровать, стыдно человека ни за что ни про что обидеть. А здесь о другом… Есть такой матрос — Железняков, так вот он о миллионах речь ведет: убьем — не дрогнем. Вот мы с тобою для этого и сделаны: убивать.
— Нет. Мы не для этого. Мы…
— Не огорчайся… Факты пока таковы: Уралсовет по приказу Ленина и Троцкого будет стремиться убить семью. Наша задача: семью спасти и увезти отсюда — в обмен на лучшую жизнь для всех.
— А… офицеры?
— Завербованный материал… Но они будут служить нашим целям. До определенной позиции. А там… — махнул рукой. — Там видно станет. Ты все понял? Согласен?
— Я должен подумать. А… А Свердлов? Ничего не понимаю…
— Свердлов и Мячин — старые знакомые… Пока Предвцика подыгрывает нам, спасителям… Ленину не шибко сейчас до Романовых. Но когда Ильич обратит внимание… Понятное дело: Свердлов переметнется и станет требовать немедленного расстрела. Послушай, Ильюхин… Я ведь знаю: твоя миссия в том, чтобы отмазать Ильича от убийства царя и семьи. А наша… Она в другом, если ты понял. Ты определись, парень.
Ушел, растворился-растаял в махорочном дыму. Соблазнитель. Ишь ты как… Сам Ленин ему не Ленин. А Феликс? Это же измена, натуральная и страшная…
И вдруг словно чей-то незнакомый голос ворвался в плывущие от жара мозги успокоительным льдом: «Кудляков прав. Прежние много нагадили, накровавили. Да ведь мы не губить пришли. Мы верить, верить пришли. Строить. Ч-черт… Мстить каждый сможет. Только далеко ли лодочка мести в крови уплывет… А революции польза нужна. Одна только польза. Любой ценой…»
Двадцать минут прошло, а он стал другим человеком. Странно как… И страшно. А не согласиться нельзя. Есть, точно есть в словах Кудлякова незримый манок. Он ведь не к голове, гад сущий и опытный, обратился. Он к душе, к сердцу. А эти не могут не отозваться…
В «Американскую» решил идти пешком — на извозчике неудобно как-то, хотя еще вчера поехал бы с шиком на двух сразу. А че… Наша взяла, и, значит, — все наше. Но теперь…
У входа стояли дежурные пролетки, автомобиль Лукоянова и еще один, побогаче и поярче. Вдруг появился стройный, в черном, Войков, он напоминал рояль в офицерской кают-компании, заметил Ильюхина, поднял руку:
— Э-э… товарищ! Ильючов, кажется? Да-да, Ильтухин, я ошибся, простите. Сегодня вечером моя жена устраивает дружеский ужин. По случаю, заметьте — совсем случайно, будет осетрина и даже красная икра. Хорошая водка, шампанское из запасов академии Генерального штаба, она ведь здесь, в городе, а мы конфисковали часть на представительские цели, вот и приходите. С дамой. У вас есть дама? Вот и славно! — И, махнув перчаткой на прощание, исчез в дыму чихнувшего мотора. А в измученной голове Ильюхина вдруг зазвучали слова Кудлякова: «Сострадание к несчастным нашим гражданам движет Феликсом и нами, его соратниками. Царизм и царь — преступны, да! Но через их спасение мы дадим хлеб голодным и приют бездомным! Что касается окружения… — Глаза его недобро блеснули. — Тети, дяди, племянники… Челядь опять же всяка-разная… Эти прикроют нас. Ну, задумайся, азы дела…»
Теперь понял: семью — в обмен. Остальных — в расход. Вот и получится прикрытие основной задачи. Никто не заподозрит в измене, предательстве. До поры, до времени. А потом…
Ищи ветра в поле.
Когда поднимался на взгорок — к дому Татьяны (переодеться — и «дама» требуется — надо думать, найдется у нее платьишко какое не то?), увидел Юровского. Тот смолил цигарку и, подняв воротник черного пальто, нервно оглядывался по сторонам. Заметив Ильюхина, кивнул:
— Наконец-то… Предупредить хочу: после твоего сообщения о Кудлякове — я звонил в Москву. Товарищ вусмерть проверенный и свой, начальник кадров поручился. Но мы тут тоже не пальцем, значит… Я поставил за Кудляковым — сказать по-жандармски — наружку. Подумал: ты ведь не сдуру сообщил?
— Не сдуру… — буркнул, останавливаясь. «Черт тебя знал, что ты такой дотошный. Ну, сопляк, торопыга… Обидно. Впредь надобно хоть раз отмерить, прежде чем молоть…» — И что?