Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 39)

Ильюхин встал. Всё ясно, это «ясно» никуда не денешь.

— Что с Зоей Георгиевной и Кудляковым?

— Они погибли. Комиссия в Петрограде знает о вас и выполнит все ваши указания. По вышеназванным лицам. Помните: эффект должен быть «екатеринбургский». Туман, в котором гибнут все корабли и берега нет…

Через час курьерский поезд «Москва-Петроград» унес Ильюхина в бывшую столицу. Сидел у окна и безразличным глазом провожал перроны с редкими людьми, станционные здания, фабричные трубы. Жизнь летит, как поезд. К прошлому вернуться нельзя, а будущего просто нет. Когда он, Ильюхин, умрет или его убьют — так или иначе, — на этой бывшей территории будут жить особи, похожие на дрессированных цирковых зверей. И дрессировщики — они тоже вряд ли сохранят человеческие черты. Большой дом, слева бабы, справа самцы, по команде влезли-слезли, и нет ни солнца Завета, ни очей, ни-че-го…

Петроград… Здесь всё по-прежнему… У памятника Александру Третьему дохлая лошадь на рельсах. Постамент заклеен афишками и сообщениями власти. Прохожие бредут, словно покойники, вдруг и непонятно почему ожившие. Вот генерал — из Михайловской академии. Рядом седая жена и дурковатый сын-гимназист. В руке его папани ломоть черняшки. А женушка смотрит на пролетариат с трехрядкой. Ребята заловили пишбарышень и, судя по лицам компашки, — все подшофе. Идут куда-то. Да ведь и ясно — куда. Есть квартира, в ней койки. Зайдут, справят нужду по друг дружке и разойдутся навеки. Хорошо, если без дурной болезни…

Удивился себе. Пройди он здесь полгода назад — и бровью не повел бы, разве что — позавидовал этим мордатым коблам с завода пролетарской диктатуры. А теперь — нате подвиньтесь. До всего есть дело, все волнует, и все ясно, как божий день.

До крепости добрался скоро — часть пути на трамвае, часть пешком. Откозыряли, впустили, проводили завистливыми взглядами: такой как бы и никто, а нате вам: от самого-самого Дзержинского.

В крепости никогда раньше не был и, прежде чем направиться в тюрьму Трубецкого бастиона, решил зайти в собор. Да-а, таких впечатлений — острых, ярких и болезненных одновременно — у него раньше никогда не было. Вот они, мертвые цари, все до одного, а бедному Николаю Александровичу и этого не дозволили: упокоиться последним сном среди предков. Ходил по собору, как пьяный. Куда ни глянь — история, да какая! Вот царь-освободитель, священник о нем рассказывал, а ведь не пощадили, убили. А вот и Петр, великий, конечно, но злобный и психованный, убил всех, кого только смог.

— Ищете что-нибудь? — Тихий, вкрадчивый голос за спиной.

Оглянулся: мужичок с ноготок, в потрепанном костюмчике старинного покроя, седой, патлатый, бородастенький.

— Вот, смотрю…

— Идите сюда… — Мелким шажком засеменил ко второму входу, остановился под окном. — Это здесь.

Посмотрел под ноги, туда, куда указывал незнакомец.

— И… что?

— Государь приказал сделать здесь склеп. Себе и членам своей семьи, всего семь мест. И похоронить. Но — не похоронят. Никогда.

— Ну, вы этого знать не можете… — Поднял глаза — никого. А в голове свистит холодный ветер: всё, Ильюхин, допрыгался-доскакался. И дни твои закончатся в желтом доме…

…Охрана Трубецкого бастиона была суровой. Старший долго крутил в руках мандат, потом с тоской во взоре произнес:

— А черт тебя знает, парень. Я подписи тащдзержинского в жизни своей не видал… Ты поди-сходи в дом бывший градоначальника, тама — Чека, пусть они одним словом обмолвятся, я тогда тебя…

Отскочил, выдернул браунинг.

— Всем лечь! — заорал. — Лицами-харями — в землю! Стреляю без предупреждения!

Они улеглись беззвучно. Всем связал руки за спиной, повел.

— К коменданту… Или начальнику тюрьмы. Бегом!

Побежали беспрекословно. Когда ввел троицу в кабинет начальника, тот схватился за телефон, но, прочитав мандат, успокоился:

— Что поделаешь, браток… Дурачье и хамы. А работа здесь тонкая… Заприте их на трое суток, — распорядился. — Поставьте другую охрану. Этих вон! После отсидки…

Объяснил свою цель. Предупредил:

— Просто так, в одночасье, мы их губить не станем. Нужен общий повод. Ну, скажем — враг у ворот города, деваться некуда, не отдавать же эту сволочь белякам? А пока я продумаю — что и как. Теперь — по камерам. Я хочу познакомиться с ними.

И вот Николай Михайлович, пожилой уже, грузный, потрепанный, но тщательно выбритый. Всмотрелся в мятое лицо, в мешки под глазами, в кошку, которую великий князь держал на руках.

Представился, спросил:

— Вы приходитесь Николаю Александровичу…

— Я двоюродный дядя государя.

— Я к тому, что… племянник ваш и все присные его и люди его… мертвы.

Отвернулся, зарыдал, плечи дергаются, голова трясется. Да-а, весть не радостная…

Поднял на Ильюхина страдающие глаза, по дряблым щекам — слезы.

— Много лет назад… В Нескучном саду, в Москве — там дворец… Э-э, бог с ним, неважно. Знаете, вечерело, закат над Москвой-рекою, а мы с Никки — молодые-молодые — в траве… Сидим и смотрим на заходящее солнце. Сколько было надежд, и вся жизнь — впереди… Теперь в это так трудно поверить…

— Вы историк?

— Да… Откуда вы знаете?

— А что за книги у вас?

— О-о, много… Почему вас интересует? Впрочем — ладно. Что с нами будет?

— Вас расстреляют. Всех. Чем скорее в молитве вы примиритесь с этой неизбежностью — тем легче вам будет. Уж не взыщите за прямоту… И еще: все, о чем я здесь сказал, — исчезло. А вы — забыли.

…Обошел еще троих, одного за другим. «Выводным» приказывал оставаться в пяти шагах от дверей, дабы не смогли подслушать. Объяснял узникам:

— Вижу свой долг в том, чтобы приготовить вас всех к тому, чего не миновать. — У Георгия спросил: — А вот была у меня монетка в детстве, а на ней — говорил батюшка — сам Пугачев. Редкая, правда?

— Это подделка… — отвечал равнодушно. — Скажите, что с нами будет?

Объяснил…

Павел Александрович плакал:

— Пасынка моего, князя Палея, увезли на Урал. В городок какой-то… Может быть, вы случайно знаете что-нибудь?

Умом понимал, что отвечать нельзя, но… все рассказал с мельчайшими подробностями и деталями. Странно… У великого князя высохли слезы, он перекрестился, прочитал заупокойную. Сказал:

— Когда знаешь — легче. А нас — когда?

— Скоро. — Протянул золотые часы князя Палея. — Это у него перед… казнью отобрали. Пусть будут у вас.

Лицо Павла Александровича — узкое, длинное, вытянулось еще больше.

— Н-нет… — Взял трясущимися руками, едва не уронил, Ильюхин успел подставить ладонь.

— Осторожнее!

Павел стал нервно смеяться — захлебывался кашляющим смехом.

— Ос… тор… ож… нее…. Кх-кх-кх… Это — мне-то? Вы шутите, молодой человек… — Погладил крышку часов — нежно, со слезой. — Куда мне… Закопать — жалко. Возьмите. Вам… достались — пусть у вас и останутся…

Ильюхин убрал старцевский подарок в карман, вздохнул.

— Я вам напоследок всю правду… Что у вас — то и у меня… — Заметил, как приоткрылся рот Павла, его изумлению не было предела и, не дожидаясь, пока последует вопрос, закрыл за собою дверь.

…Дмитрий Михайлович отвернулся лицом к стене и ни на один вопрос не ответил. Когда Ильюхин уходил — сказал грустно:

— Желаю вам, молодой человек, никогда не пережить подобное. Будьте счастливы и храни вас Бог!

Больше здесь нечего было делать. Осмотрел пространство между стеной тюрьмы и наружной, крепостной стеной. Выслушал рассказ коменданта о произведенных здесь расстрелах, ковырнул пальцем свежую дыру в кирпиче, одобрил: «Как вариант — годится».

Потом отправился — вновь — к собору. Долго стоял, задрав голову, перед колокольней, ангел и крест на ней смотрелись из этой позиции весьма непривычно и напоминали какой-то странный символ. Взглянул под ноги: булыжник. Снова на крест: нет, это именно то, на чем принял смерть Спаситель. И это значит…

«А я становлюсь хитрованом ВЧК… Кто бы и подумал. Что ж: четверых кокнем в междустенье и там же зароем. И скажем — это то самое место, где они погибли. И где их закопали. А настоящих — расстреляем здесь. Под крестом. Приготовим славную яму-могилу на четверых, в полный профиль, как положено. Зароем, уложим булыгу. И пустим второй слух: убиты где-то на площади…»

Уже не удивлялся ни мыслям своим странным, ни тому, что готов, не дрогнув, уничтожить ни в чем не повинных людей. Смертен человек и может только то, что может. А парить на воздусях — не житейское дело. Спасти нельзя, и потому — нечего слюнявить.

В январе 1919-го стало ясно: вокруг Петрограда сосредоточиваются огромные силы белых. ЧК докладывала о бесконечных — мелких и крупных заговорах внутренней контрреволюции. 25 января Ильюхина вызвал к аппарату Юз Дзержинский. Переговоры прошли просто, внятно и коротко: «Здесь Дзержинский. Подтвердите свое присутствие». — «Здесь Ильюхин. Третья стража». — «Обстоятельства складываются так, что захват в недалеком будущем столицы Северной коммуны, Петрограда, исключить никоим образом нельзя. Ваши предложения». — «Я готов выполнить ваш приказ». — «Выполняйте».

Распорядился подготовить четверых арестованных анархистов — их решено было расстрелять и закопать в междустенье и официально при этом объявить в газетах о ликвидации великих князей. Оных же вывести 27 января, на рассвете, к подготовленной яме на соборной площади, убить и закопать. Приказал коменданту: если Николай Михайлович попросит — бросить в яму и кошку.