Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 34)
— Мы с вами проверим всё, абсолютно всё, что будет на слуху или попадет в поле зрения. Сейчас мы отправляемся в дом инженера Ипатьева…
Ильюхин отметил, что в «Военном контроле» предпочитают называть ДОН «домом Ипатьева». А Уралсовет — «этим сборищем». «Так им, наверное, легче…» — подумал.
Доехали за несколько минут. Забор уже доламывали, вокруг сновали солдаты и офицеры чехословацкого корпуса. Кирста объяснил: «Здесь хочет поселиться генерал Гайда». Вошли беспрепятственно и сразу же столкнулись с генералом. Через плечо у того висела коробка с маузером, на ремне — большой браунинг в кобуре; Ильюхин, мысленно прыснув в кулак, подумал, что на поясном ремне генерала хорошо бы смотрелись две или три лимонки.
— Опять вы? — Акцента Ильюхин не заметил, но речь была беглая, непривычная, генерал так и сыпал словами, два адъютанта за спиной командующего почтительно внимали. — Какого черта йсче? Здесь теперь мой дом!
— Мы хотели бы осмотреть подвал… — старательно-безразлично произнес Кирста. — Мы понимаем — вам втуне чужой земли язык и нравы, и — тем не менее…
Гайда вгляделся, пожал покатыми плечами, сморщил нос.
— Подвал-подвал… — повторил, словно вдумываясь в смысл этого наипростейшего славянского слова. — А-а… Да. Идемте. Я туда даже не заглянул. В Чехословацкой республике много своих проблем. Мы ненавидим короны. Мы ведь были под австро-венгерской! А на русскую нам — насрать. По-русски это будет — нагадить, да?
— Наоборот. — Кирста уже вошел во двор, зашел в следующую дверь и с наслаждением прочитал вслух надпись на стене: — «Царя русского николу за х… сбросили с престолу». А? Господин генерал? Или вот еще: «У Гриши Распутина х… восемь вершков он как на этот х… посадит шуру она засмиётся». Великолепно, правда?
Гайда пожал плечами:
— Разгневанный народ имеет право на всё. И хватит болтать, подполковник…
Шли знакомыми комнатами, Ильюхин перестал прислушиваться к перепалке Кирсты и Гайды. Словно из тумана появились «латыши» и заговорили на своем непонятном наречии горячо и нервно, столь же нервно собирая свои револьверы, детали которых были разложены на столе. Оружие готовили к бою. Или к убийству. Но ведь это — всего лишь мираж? Но захотелось спросить: «А что, ребята, расстреляли вы семью?»
— Что вы там бормочете… — раздраженно заметил Кирста. Сосредоточьтесь. Это — здесь?
И, выплывая из сна, увидел Ильюхин стену в полосатых обоях, дырки от пуль — тут невозможно было ошибиться — именно от пуль — на разном расстоянии и от пола и от боковых стен, и тщательно замытые расплывы бурого цвета на дощатом полу.
Кровь…
Гайда стоял с открытым ртом и медленно поворачивал голову то вправо, то влево.
— Н-да… — только и произнес. — Однако…
— Значит ли все это, — сказал Кирста, — что семью убили? Причем именно здесь?
— Я тоже задаю себе этот вопрос… — ответил Ильюхин.
Гайда читал на стене какую-то надпись.
— Допустим, следы крови мы исследуем. И допустим, эта кровь принадлежит человеку. И что? А если кого-то где-то убили и его кровью измазали пол и стены? Большевики мастера на такие штучки. Они — партия провокаторов и изуверов. А? — Кирста словно лекцию читал.
— И я того же мнения, — согласился Ильюхин. — Дырки от пуль ничего не доказывают…
— А надпись? — вступил Гайда. Похоже было, что антураж этой странной комнаты его беспокоил и задел. — Вот: «в эту самую ночь рабы убили царя». Это по-немецки и, кажется, это из Гейне, я не люблю этого слюнтяя. И что же?
— Надпись можно было сделать в обеспечение вранья, — сказал Ильюхин.
— И тогда, — подхватил Гайда, — те, в мешках, кого выводили отсюда в ночь на 17 июля, вполне могли быть членами царской семьи!
— Или еще одним маневром для запудривания мозгов… — убито произнес Ильюхин. — Задача наша: либо трупы найти и подтвердить, что это — они. Либо… Найти живых….
— Ну-у… — протянул Гайда. — А что эти трупы докажут? Ну одиннадцать человек. Необходимое число мужчин и женщин. И возраст, предположим, сойдется. Но ведь лиц — нет, сгнили. А одежду любую, даже подлинную, можно надеть на кого угодно! — Гайда был явно горд своими аналитическими способностями.
— Это верно… — вздохнул Кирста. — Мы еще долго не научимся определять по костям принадлежность оных конкретным лицам.
— А когда научимся — найдутся иные доводы… — кивнул Гайда. — Если общество не желает верить — оно и не поверит. Хоть вы ему фильму покажите…
Что он имел в виду под «фильмой» — Ильюхин не понял, но догадался: доказать ничего нельзя. Пустое дело. И правы были организаторы этого убийства: после них — хоть что, хоть кто. У пролетариата мозги выворотные. А у его партии — и вдвое. Так что потомкам как бы и не светит…
— Завтра поедем в урочище… — сказал Гайда. — Вы, Ильюхин, можете отдохнуть…
Поселился в старой своей квартире — Татьяниной. Нахлынули воспоминания, о знойной любви — в том числе, но сразу же поймал себя на мысли, что ныне — ну, ничегошеньки не надобно. Хоть кто, хоть откуда. О Марии даже и мыслей подобных не было, а все остальные…
Э-э, плевать.
Ночью разбудил стук в окно. Подошел, отодвинул грязную занавесочку, в нечистом сумраке расплывалась бесформенная фигура. Не задумываясь, открыл, ввалилось нечто непонятное, в рваном пальто в пол и такой же шляпе со страусиным пером.
— Чего надо? — рявкнул. — Ты — кто?
Сняла шляпу, подняла лицо. Зоя-Зоя-Зоя… Она.
Номер. Цирковой. А ведь серьезно работают, не откажешь.
— Ну? — спросила весело. — Один? Вижу, что один. Дай поесть, умыться сообрази, а потом мы с тобой залезем у койку и совершим нечто не поддающееся человеческому опыту. А? — И заметив его злобно-ошалелый глаз, добавила: — Шучу.
Умыться «сообразил» — нагрел на плите таз воды, еда тоже была; когда довольная Зоя вытерла губы чистым платком, спросил, не скрывая раздражения:
— С чем пожаловала?
— Доложи — что и как. Кирста, член суда Сергеев, прочие истцы по делу. Важна любая мелочь, любая деталь.
Долго пересказывал, и в общем, и в деталях, наконец подытожил:
— Они склоняются к тому, что вы все сделали мастерски и сути дела теперь не обнаружить.
— В урочище, у шахты были?
— Завтра.
— Тогда я — спать. Если нагрянут — скажешь: «Снял оную на вокзале, потому — взыграла плоть». Документы у меня в порядке. После поездки расскажешь…
Через пять минут она уже вовсю похрапывала, сладко раскинув руки и ноги по единственной ильюхинской простыне.
Была она, конечно, весьма и весьма соблазнительна, но Ильюхин утешил себя философским построением: в голом виде они все зовут и манят, а настоящая красота — она являет себя по-другому. Как — неизвестно, но по-другому. С тем и заснул, подумав, впрочем, что если ей прямо сейчас оторвать голову — одной проблемой станет меньше.
Но рука не поднялась — голая все же, да и странно как-то убивать женщину, которая так упорно тебя домогается. Неловко как-то…
Когда проснулся в восьмом часу — ее уже не было.
К Открытой шахте ехали знакомой дорогой — полем, лесом, потом — к переезду № 184. Неожиданно легковушка запрыгала по шпалам или бревнам, попросил остановиться, удивленному Кирсте объяснил:
— В прошлые разы этой гати не было.
— Ну и что? — лениво отозвался надворный советник, — впереди еще одна, и что?
— А то, что все, к чему прикоснулись их руки, надобно бы проверить.
— Эдак мы употеем без толку… — еще ленивее произнес Кирста. — В розыске открытия совершаются не озарениями, Ильюхин, а тяжкой работой…
И действительно, в ста саженях лежала еще одна гать. Кирста только глянул усмешливо, но более вбивать гвозди в бедного своего попутчика не стал.
К шахте приехали быстро, здесь уже вовсю копали и складывали находки на белый холст. Было множество пуговиц, пряжек, кнопок, разбитых и простреленных иконок, лежал офицерский ремень с пряжкой, попорченные драгоценные камни и кости — обгорелые, разрубленные и разбитые.
Кирста вгляделся, хмыкнул.
— Это нам подсовывают — мол, разрубили, бедных, на куски и сожгли. А они все до одного — живы! Вы можете поверить, что Ленин их всех убил, а не обменял немцам на продовольствие и прочее?
— Я уверен в этом, — твердо сказал Ильюхин. — Ленин — он на все способен, вам не понять…
— Прекрасно! — обрадовался Кирста. — Вот мы и проверим. То, что их не успели вывезти в совроссию, — это факт. Это — мое убеждение. Вот, агентура доносит, что царицу и девиц видели в Перми. Поедем и разберемся.
Подбежал рабочий, протянул на ладони отрубленный «большой» палец. Кирста в руки не взял, но наклонился, начал разглядывать. Поднял глаза на Ильюхина:
— Вы их видели, всех. Может быть — обратили внимание на их руки? Кому мог принадлежать этот палец?
— Руки видел, ничего не запомнил, — угрюмо сообщил Ильюхин. — Я пойду, пройдусь…
Хрустел под ногами папоротник, ломко трескались сухие сучья. Чего там… Мертвые все. И она. Она тоже. Солнце Завета. И нет боле ее очей. Нет.
И еще подумал: Зоя. Зачем она здесь? Женщина длинная, мозги мужские, и кто она на самом деле — бог весть. Вон, Кудляков открылся. А эта — ни-ни…