Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 33)
— Туда, — отозвался солидно, хотя даже в намеке не подозревал — куда следует ехать с этими «доказательствами»…
По пустынным московским улицам промчались быстро, въехали через Спасские ворота и остановились у Судебных установлений. «Значит, Свердлов… — подумал равнодушно. — Оно и лучше. Говорун, на себя любуется, с таким легче».
И вот знакомый «предбанник», секретарь, дверь нараспашку, и веселый предвцика выходит навстречу из-за стола:
— Здравствуйте. А… Где?
Крикнул секретарю: «Давайте!», тот внес, пригибаясь всё же, в каждой банке — четверть спирта, не комар написал, и вышел, плотно притворив за собою дверь.
— Знаете, что здесь? — Свердлов обошел медленно вокруг ящика. — А чем распечатать?
— Да ножом, господи… — вытащил из кармана, раскрыл, поддел, доски слетели одна за другой, и обнажились сосуды скорби — так их назвал, когда увидел содержимое. Царь, царица, мальчик. Глаза закрытые, на белых губах мука, лица цвета простыни.
— Ну, вот… — Свердлов удовлетворенно потер руки. — Порадуется Владимир Ильич… Он — отмщен. Я — счастлив!
— А мне что теперь делать?
— Немедленно возвращайтесь в Екатеринбург. Это просьба Юровского. Приказ, точнее…
Вгляделся в лица. И снова, как и тогда, в шахте, при неверном свете сухой чадящей ветки, показалось на мгновение — не они. Пусть Бог убьет — не они, и все тут!
Свердлов заметил, спросил настороженно:
— Что-то… не так?
— Что вы, что вы! — замахал руками. — Всё так, и еще как! До свидания, товарищ председатель! Премного вами благодарны!
Истеричной иронии Свердлов не заметил. Он рассматривал «доказательства»…
В город Екатеринбург вернулся вечером двадцать четвертого. Эвакуация шла вовсю: телеги, грузовики, колонны войск. Юровского застал в кабинете, он жег бумаги и на приветствие ответил походя:
— Ага…
Спросил — что делать дальше. Ответил:
— Ждать моих дальнейших указаний. А пока — съездий в театр, Зоя Георгиевна и Лукоянов — там, пакуют особо ценные документы. Чтобы не привлекать внимания тех, кому не положено. Езжай, помоги…
Пошел пешком, благо не так уж и далеко. Когда входил в знакомый подъезд — нос к носу столкнулся с… купцом. Он же — «государь император». Он же — покойник, и он же — неизвестно кто. Спросил, глотая ком:
— Ты… Ты же… Вы же… убиты? Все?
Купец — или кем он там был — посмотрел ошалело.
— Вы, товарищ, объелись белены? Я партсекретарь театральной парторганизации и вас, полоумного, впервые вижу! Воды попейте… торопливо ушел. Но по испуганным глазам, по голосу дрожащему понял, догадался: выполняет приказ, «купчишка-актеришка», говнюк чертов. Что-то теперь Зоя скажет…
Они встретили спокойно, с улыбочками:
— Как добрался? Как Москва? А мы вот прямо отсюда — в Пермь. Отходим. Белые будут завтра же здесь.
Спросил:
— Купчишка этот… Я его сейчас встретил. А?
Не смутились.
— Всякое бывает… — философски протянул Лукоянов.
— Вот еще? — удивилась Зоя. — Тебе показалось. Того не может статься…
Последнюю фразу она пропела высоким противным голосом.
Понял: ничего не скажут. И еще понял: акция, как они это называют, была. Следы запутаны. И прав Юровский: мир ничего и никогда не узнает…
— Юровский приказал тебе передать, — начал Лукоянов металлическим голосом, — ты — остаешься в городе. Завтра же явишься как вполне раскаявшийся чекист, а ныне — ярый враг советвласти, признаешься во всем и заплачешь, размазывая слезы по щекам…
— Тебя не шлепнут, не бойся, — вступила Зоя. — Им ты очень даже понадобишься. Они немедленно начнут расследование исчезновения царской семьи, и ты им поведаешь обо всем — безо всяких исключений и совершенно честно. Не утаивая ни-че-го!
Да-а… Умельцы.
— А вы не хотите… — улыбнулся. Чего там, теперь все равно…
— Не можем, — Лукоянов развел руками. — Нам не поверят-с. А тебе — за милую душу!
— Значит, я должен этой вашей «правдой» запудрить мозги точно так же, как и у меня они запудрены?
— Легче будет врать, — сказал Лукоянов.
— Я всегда говорила, — прошептала Зоя, — что среди нас всех — ты самый-самый умный, Сережечка… А жаль. Что не сладилось. У нас с тобой. А ты жалеешь?
Он знал, о чем жалеет. Но им этого сказать нельзя.
Сибирцы и чехословаки входили в город поутру, с оркестром, играли что-то славянское, но не русское. Жидкой цепочкой стояли по обе стороны Главного недобитки с цветочками, жидкое «ура» висело в грязном воздухе. Зрелище…
Спросил у офицера:
— А контрразведка где?
Офицер заморгал, потом на чистом русском объяснил:
— Называется «Военный контроль». Мы — армия освободительница. Нам старые приметы — ни к чему-с…
Нашел быстро, ведь от добра — добро никто не ищет: отделение этого самого «контроля» заняло «Американскую». Солдат у входа объяснил:
— Начальствует здесь надворный советник Кирста, Александр Федорович, так и обращайтесь, он любит.
В кабинете Лукоянова сразу же выделил среди шестерых присутствующих его, Кирсту. Говорил тот быстро, начальственно, остальные почтительно слушали.
— Вам что-с? — повернул голову. Глаза острые, взгляд сверлящий. Играет роль. Ладно…
Объяснил: кто, что, откуда и зачем. Они слушали с открытыми ртами и широко раскрытыми глазами. Слова Ильюхина поразили.
— Так-с… — Кирста сложил руки на груди. — А почему-с, собственно, я, мы все, должны вам верить? А?
Протянул мандат. У Кирсты отвисла челюсть.
— Его надо, его надо… Его надо немедленно арестовать? — не то спросил, не то потребовал кто-то из чиновников. От волнения у него потекло из носа.
— Нет-с! — Кирста завел руки за спину. — Никаких арестов! Меня вот тоже — князь Голицын, главнокомандующий, сдуру, сдуру арестовал! И отпустил! И назначил! Кто-то донес, что я, служа здесь, в уголовном розыске, воровал деньги! — Обвел присутствующих торжествующим взглядом. Допустим, сказал я князю. Но — во-первых — кто их не ворует? Кто? А во-вторых — где доказательства? И князь — внял. Вы, собственно, с чем пришли-с?
— Я, собственно, с останками царской семьи пришел. Или, может, они и живы? Я участвовал. Во многом. И все, что видел и слышал, — не утаю. Когда вы узнаете подробности, — вы убедитесь, что я не сумасшедший. И что я раскаялся. Во всем. И совершенно искренне…
«Вам я помогу… — думал. — Помогу по правде. Но прежде всего — я помогу себе самому. Я должен найти истину. Если только… Если только мое раскаяние не входит в планы Яши-Зои-Яши и всех остальных зверей… Посмотрим. В конце концов — от земли быша и в землю отыдеши. Рано или поздно. А может, повезет?»
И с удовольствием вгляделся в их растерянные лица.
Кирста заговорил о явлении цареубийства на русской национальной почве. Сотрудники «Военного контроля», и Ильюхин — в том числе, почтительно внимали.
— Русским присуще убивать своих государей в гораздо большей степени, нежели тем же британцам! — вещал с искренним пафосом. — В Англии убивали по закону, и всё было абсолютно ясно! Кто, когда, где и чем! А возьмите, к примеру, царевича Дмитрия? Тьма. Одни легенды… А кто убил императора Павла I? Каша… А Александра II? И здесь мы верим тому, что сообщает преступник. Но ведь слова должны подтверждаться вещественными доказательствами, показаниями других лиц. Но в данном трагическом случае я не сомневаюсь: мы найдем пули, которыми убивали. Место, которое послужило эшафотом. Мы установим лиц, совершивших сие страшное преступление. Но вот главного доказательства — убиенных, их тел — мы не найдем… А раз нет тел — не было и преступления. Я прав, Ильюхин?
— Да. Насколько я понимаю замысел Москвы и Екатеринбурга, — все совершено так, чтобы тела убиенных никто и никогда не обнаружил. А слухи, сплетни и отдельные факты слились в песню: их никто не убил. Они живы. Вот в чем дело…
Всё, о чем сказал сейчас, зрело постепенно, складывалось из разрозненных и туманных предположений. И вот, вылилось…
Кирста смотрел сочувственно, присутствующие — бывшие служащие судебной системы и полиции, не скрывали — кто презрительного, а кто и восхищенного недоумения. «Вот, поди ж ты… От сохи, а как проникновенно мыслит», читалось на их лицах.
— Все свободны, — возвестил Кирста. — Прошу работать в городе и окрестностях. Ценна любая информация, пусть и самая недостоверная! Вас, Ильюхин, я попрошу остаться…
Когда все разошлись, сказал твердо: