Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 31)
Но постепенно приспособился, привык, все же сказалась прошлая недолгая работа у командира «Дианы»: настоящего шофера положили в госпиталь и целую неделю возил каперанга, а заодно и постигал науку. Спасибо, командир был нормальный. Не орал, и ногами не топал, и в морду заехать не норовил. Обошлось.
А теперь и пригодилось. Неисповедимы пути Господни…
Когда совсем стемнело — поставил автомобиль впритык к забору. Отошел, посмотрел — незаметно. Кто специально искать не станет — тот не найдет. Наружные обходы крайне редки. ДОН — крепость, чего опасаться коменданту? Разве что детских планов Ильюхина и компании, да ведь жизнь все и расставила по местам. А вот как исполняется план нынешний… Что ж, посмотрим.
Наступило семнадцатое — это показали часы. Осторожно приблизился к краю забора, встал напротив веранды. Под ней было окно, и если перелезть через забор… Нет. Справа, в доме Попова, свет еще не погас, могут заметить. Как медленно, как томительно тянется время, и тишина, тишина… Но вот яркий свет со стороны проспекта, в переулок свернули, полыхая фарами, три автомобиля, один за другим. Черные лакированные кузова, темные стекла — кто за ними? «Отыскали ведь, черти… — подумал с уважением. Похоже, именно в них и повезут…»
Внезапно открылась калитка в заборе, вышел Медведев, следом за ним человека три или четыре из охраны — лиц не рассмотрел и не надо — кто ж еще это может быть?
А вот, кажется, и они… Ну, слава Тебе, Господи…
Одиннадцать черных фигур с мешками на головах — до пояса — прошли и сели в автомобили. И фары сразу же погасли, автомобили заурчали моторами и, развернувшись, вновь уехали на проспект. И с души свалился камень. Войков и Юровский хотя и инородцы, но слово сдержали. И сразу же осадил себя: «Стыдно так думать, товарищ Ильюхин, о своих боевых товарищах…» Все стихло, и сразу же послышались выстрелы. Громче, тише, хлестче или глуше они беспорядочно звучали минуты три. Все окна в доме Попова засветились ярко, начали выбегать люди, из дома Ипатьева выскочил охранник Якимов — его узнал по характерно дергающейся фигуре, кто-то из подбежавших охранников выкрикнул:
— Царя убили? Ты смотри, чтобы кого другого не убили, а то тебе отвечать придется!
— Что я, без глаз, что ли? — солидно парировал Якимов. — Я их всех и с закрытыми глазами не ошибусь!
Как-то не по-русски у него получилось: «Я их всех… не ошибусь»? Ну да черт с ним, волновался, наверное…
И вдруг чья-то рука легла на плечо:
— Ты? Импотент?
Зоя… Подкралась, стервь…
— Вот, смотрю… чтобы кого другого не убили. Кого увезли?
— Романовых.
— А… расстреляли?
— Их же. — Лицо спокойное, глаза не моргают.
— А яснее?
— Что сказала — то и есть, — ответила сухо. — В память моей в тебя влюбленности — шпарь отсюда без оглядки…
— То есть?
— То и есть. Приказ на тебя. Пулю в затылок. Сразу, как появишься, понял?
Хотел задать вопрос — слова в горле застряли. Сука, сволочь, потаскуха… Однако куда деваться…
— Я не понял: чей приказ?
— Ты только не переживай. Не Юровского, не Голощекина, не местных, одним словом… В Алапаевске не задерживайся. Когда и тамошние… отойдут рви когти на запад. Или на восток. Спасайся, одним словом…
Ладно. Повернулся, чтобы идти к авто, и вдруг почувствовал, как свежеет в голове, валится наземь тягостный груз.
— Всё, значит, по плану… — сказал задумчиво. — Значит, их — в Москву, а потом — в Германию?
— В Германии — революция, мой друг. А в остальном — ты прав. Прощай… импотент… Ты был симпатичен мне, если не сказать больше… Приблизилась, обняла за шею и нежно-нежно поцеловала в губы. — А твой друг Кудляков свою роль отыграл…
Надсадный рев мотора отвлек от страшных слов: в переулок свернул грузовик «фиат». Ярко светили фары; чтобы не заметили — прижался к забору. Зоя тоже примолкла, видно, и для нее зрелище было неприятным. Когда грузовик проехал мимо — увидел всадников, человек десять, может, и больше.
— Охрана… — шепнул на ухо. — Кого же эти везут?..
— Романовых, я же сказала… Ты что, не видел Юровского? Рядом с шофером?
— Неважно. Куда повезли?
Хмыкнула:
— Ты же выбирал место? С Яковом? Прощай, матрос. Мне очень и очень жаль…
«Знаю, чего тебе «жаль»», — хотел сказать, но решил, что лучше ее не выводить из себя.
В Алапаевск приехал днем, ровно в двенадцать. Автомобиль стал похож на огромную кучу грязи. У храма — по виду вполне столичного, стояла толпа, служба заканчивалась, прихожане медленно расходились. Последними вышли несколько очень хорошо, по-петербургски, одетых людей. Возглавляли шествие две монахини в черном, за ними шли цивильные, но Ильюхина обмануть было трудно: выправка и шаг выдавали людей военных, офицеров.
В Совете, куда отправился незамедлительно, указали на паренька среднего роста, в косоворотке, с милым — на самым деле милым, иначе не назовешь, — лицом.
— Старцев, — представился коротко. — Мандат?
Предъявил, комиссар заулыбался.
— Они сейчас после службы пошли в Напольную… — И, заметив недоумение в глазах собеседника, объяснил: — Это школа кирпичная, ее на поле построили, да так и назвали. Значит, берем телеги, рассаживаем их всех, предлог простой — перевозим на другое место — и вперед… Тут неподалеку шахта есть в лесу, заброшенная, ну, шлепнем и скинем. А?
— Вы тут мастера не хуже наших…
— Тогда поехали?
Когда рассаживались по телегам — не смотрел на обреченных. Зачем? Ведь станет жалко, а потом и совесть замучает… Пусть лучше умирают без лиц и без имен…
Старцев подошел, улыбнулся. Лицо у него и в самом деле было мальчишеское, доброе, глаза сияли наивным восторгом и любовью.
— Слышь, матрос, я чего? Мы тут у них отобрали деньги и ценности — под расписку, ты не подумай! Только им это все боле не пригодится, так? Вот мы по-честному все и разделили между собой. Правильно? — И не дожидаясь ответа, протянул золотые карманные часы. — У тебя, поди, отродясь таких не бывало?
Будто проснулся. «Пристрелить? И погибнуть с честью? А что? Э-э, да ведь слабость… Сейчас я себя уговорю, что мне погибать ни к чему, а им… Им, видит Бог — всё равно…»
Взял часы.
— Чьи?
— А вон того, — вытянул руку в сторону молодого человека в шинели. Князь Палей. Стихи пишет, мать-перемать…
— Возьму. На память.
Старцев вгляделся внимательно, чутко. Вздохнул:
— Ты прав. Такое — оно с тобою на всю жизнь останется. Факт. Я, знаешь ли, придумал: а чего их стрелять, патроны нашей молодой республики тратить? Патрон — он копейку рабочую стоит. Мы им завяжем глаза, построим в цепочку. Каждый положит руку на плечо впереди идущему. И таким манером они все — по одному — и рухнут в ствол Межной… Это шахта так называется. Сажен пятьдесят она. Глубиной. Кто долетит живой — всмятку. А остальные… У их по пути сердца полопаются, а?
Стало страшно, по-настоящему.
И стало ясно-ясно: той, другой жизни Господь не даст. Не за что. Значит, терять эту… Э-э, теперь уже все равно.
— Поехали, — сказал, едва ворочая языком.
По дороге Старцев тарабанил без умолку. Рассказал о родных и близких, о городе своем — с гордостью: какой, мол, вырос здесь за короткое время партийный костяк. Еще о чем-то…
Ильюхин смотрел на него и делал вид, что умирает от интереса и внимания. А про себя думал: «Страшно тебе, мозгляк. Вот ты и хорохоришься, забыться в словах хочешь, утонуть как бы…»
Через час подъехали к развилке, Старцев остановил конвой, приказал:
— Всем ожидать здесь. — Повернулся к Ильюхину: — Ну… Во имя товарища Ленина, вперед.
Когда Елизавета Федоровна, ее крестовая сестра по Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева и все остальные построились в цепочку, Старцев снова подошел к Ильюхину.
— Вот что, матрос… Я тут посоветовался — с товарищами, они говорят, что, мол, баб, а их всего две, можно. Значит, столкнуть в ствол. А вот остальных — невместно. Говорят, мол, сколь они кровушки рабочей попили, а? И просто так их освободить, сделать им снисхождение легкой смертью — ну, никак! А?
Слушал и ловил себя на том, что стоит рядом со зверем в человеческом облике. И что? А ничего…
— Товарищ Ленин, опираясь на таких, как ты и твои боевые товарищи, выиграет мировую революцию. Ты здесь ответственный. Исполняй, что знаешь, сказал равнодушно.
И, вспомнив урок Закона Божьего в приходской, прошептал едва слышно: «А я, Господи, умываю руки, ибо не обагрены они кровью безвинных сих…»
Потом подумал: «Там ведь еще что-то было… Кажется, эти слова Понтий Пилат сказал… Да разве слова эти от крови праведной освободят? Понтий он и есть Понтий. И я следом — он же самый…»
— Ну? — спросил нарочито весело. — А с остальными ты чего надумал?