Гелий Рябов – Литерное дело «Ключ» (страница 20)

– Вы тоже, товарищ генерал.

– А он льстец! – засмеялся искренне. – Спасибо на добром слове. Но – наше дело уже прошлое, а вам – цвести и пахнуть. Так, кажется, сказал поэт?

Душа пела и радовалась, испуская мальчишеские вопли, – слава богу, их никто не слышал.

«Свобода, свобода, свобода», – кричал в пространство. В это трудно, невозможно даже поверить, но это так. Не выдал себя, «они» ничего не заподозрили – добрый знак. То, что зрело в глубинах души и сердца по одному поводу, вдруг разрешилось совсем по другому. Той свободы желал изнеженный, пустой человек, окунувшийся в цивилизацию, забывший о культуре, нравственности и добре. Этой, настоящей, истинной даже, хотел совсем другой – повзрослевший, понявший, всплакнувший. Это – разница. Это – другое. Оно не подлежит осуждению, пусть и назовут грязным словом потом. «Предатель». Н-да… Лучше не слышать. Лучше не знать.

Что будет делать и как поступит, еще не знал. В одном был уверен твердо: туда, к ним, к этим гробам поваленным, – не вернется никогда! А кости мучеников… Что ж, они дождутся своего часа, потому что и диктатура, и «общенародное государство» (та же диктатура) – они не вечны. Переболеет Россия, Русь, выпрямится, и мы еще встретимся, бог даст…

Из Берна поездом добрался до Женевы. Самолет был поздний, электричка тащилась, будто ехал не из столицы кантонов в главный, после нее, город, а нудно возвращался из Мытищ в Москву. «Бешеный, как электричка…» – вспомнил стихи Окуджавы. Наверное, и автору она больше не кажется столь быстрой, летящей. Возраст дает себя знать, и время замедляет свой бег вовне, а внутри ускоряет и ускоряет. Что поделаешь…

На такси добрался до квартиры при аптеке, служащих не было, горничная, видимо, уже все убрала и ушла. Сел к письменному столу, включил лампу. Итак…

Вклад или клад – кому что нравится – отопрет ключ императрицы. Скорее всего – он остался у Мельник-Боткиной. Если остался… Теперь надо ждать, что они там выяснят и какое задание дадут. Судя по разговору перед отъездом, они намерены принять самые решительные меры к возвращению «народной собственности» восвояси. Ну что ж… Поможем, чем сможем.

Погасил свет, улегся на диван, и сразу же раздался звонок: «Это ты?» Клотильда, будь она неладна… Гадко было так думать о той, которая вывела к успеху, дала первые, решительно важные координаты. Пусть и неосознанно. Но еще гаже – о женщине, с которой испытал танталовы муки страсти. Что за комсомольский подход, что за гадость (Косарев, секретарь возбужденного юношества, вослед контрразведчику Бокию тащил на свой кабинетный диван всех подряд. В сером доме КИМа после того возникла стойкая и неизбывная традиция). Тем более не резон уподобляться! «Кло, счастье мое, я потерял дар дыхания». – «Ты хочешь сказать «речи», любимый?» – «Что «речь», чего она стоит, человек без речи – жив, а без дыхания…» – «Я сейчас приду к тебе». – «О, не станем нарушать традицию, Кло. Горничная спит в своей конуре, а если что?» – «Да плевать на горничную, что за мальчишеский подход? Впрочем… Традиция – это так прекрасно. Но я приготовила тебе сюрприз, понервничай немножко». Зачем соврал о горничной? Подумал: «Я определенно впадаю в детство». Но следовало идти, поднялся с трудом, ожидаемое казалось карающим мечом, возмездием. «И сам, покорный общему закону, переменился я…» – проговорил трагическим голосом.

…И снова, проторенной дорожкой, входил в холл, поднимался на лифте, звонил в роскошные двери красного дерева и убеждал себя, что неизбежность дрыгающегося у него на шее существа лучше иной, страшной неизбежности, когда линия «К» выявляет в тебе нечто неприемлемое, объявляет врагом, и боевики приводят приговор в исполнение. Бедные, бедные деточки, Нина, это все вас ждет в лучшем виде… Папа ушел, розовые детки, папочка не мог. Папа умер… Тьфу. Все повторилось с точностью до микрона. «Ты настроился, милый?» – «Когда я вижу тебя, я бью копытами, словно боевой конь!» – «О нет, только не конь!» – «Хорошо. Жеребец». – «О, это совсем иное, согласись. А ты в самом деле… Ты уверен? Я ведь видела… это. У него». – «Кло, я предлагаю поскорее добраться до сути. Я пылаю, я сгораю».

Но в голосе было равнодушие, которое можно скрыть где угодно и по любому поводу, но не на пороге страсти. Ее ведь нет больше…

Она почувствовала: «Ты какой-то не такой, Базиль…» – прикасаясь языком к его губам, кончику носа, мочкам ушей, снимала с него рубашку, расстегивала брюки. «Ее веселые и ласковые руки расстегивали миленькому брюки…» – печально продекламировал по-русски. Она вспыхнула. Не поняв сути, догадалась по тону. «Немедленно переведи. Я требую. Ты сказал гадость!» Растерялся даже: «О, что ты… В твой адрес? Никогда! Ну, хорошо, хорошо, перевожу». Это было даже забавно – найти во французском точные слова, способные передать смысл скабрезной частушки. «Понимаешь, она обладает шаловливыми ручками. Эти ручки скользят по «молнии» на его брючках. Вот и все». – «Да, это совсем не обидно. Ты рассказал о том, что я делала. Ну? Приступим?» Пришлось приступить. На этот раз Кло привела его в спортивную комнату и расположилась на тренажере. «Любя тебя, я должен поднимать тяжести?» – пошутил с вымученной улыбкой. «Нет, просто я нашла французский перевод месье Быкова – помнишь, ты говорил о господине по имени Лука?» – «Разве я назвал фамилию?» – «Неважно. Я догадалась. Так вот, любимый: исполни строчку поэмы о Луке. Повтори его подвиг с гирей. Помнишь? Царь смеялся до слез, видя это…» Змея… Змеюка. Послать подальше? Нельзя…

– Кло, если я сначала подниму гирю, тебе останется тряпочка. Если же потом… Я ведь не Геракл.

– Пошел вон. Я вообще не понимаю, что в тебе нашла.

Слез с тренажера, вздохнул и развел руками:

– Налей нам вина, виночерпий. Всему приходит конец. Я надеюсь, что ты осталась довольна хотя бы прошлым…

Сунув ему в руки брюки, рубашку и пиджак, толкнула к выходу:

– Ничтожество!

«Еще в Тобольске, – сообщала Москва, – Татьяна Евгеньевна Боткина сочеталась законным браком с подпоручиком Мельником, Константином Семеновичем. Брак – со стороны Мельника, во всяком случае, – был заключен по расчету. Мельник надеялся на возвращение ситуации в первоначальное состояние и выбрал в жены девушку из числа приближенных императрицы. Вряд ли этот брак обещал быть счастливым, однако уже в эмиграции у четы родились дети. Стало быть, и в настоящее время имеются наследники. Искомый предмет традиционно является семейной реликвией. Поэтому есть все основания полагать, что наследники хранят его в память о родителях, не догадываясь об истинном предназначении. Эти предположения наших аналитиков достаточно вероятны. Следы T. Е. теряются в Южной Америке – там окончил свои дни великий князь Николай Михайлович, двоюродный брат царя. Нас уведомили, что некто Д. Мельник проживает в настоящее время в Лондоне. Дабы не передавать исполнение даже частностей в другие руки – просим вас отбыть в Лондон и проверить сообщение. Действуйте по обстановке». Сбивчивое и, в общем, пустое сообщение. Информация умещается в одной строке. А накрутили, накрутили… Имитаторы. Мысли полковника в последнее время носили традиционно критическое направление. В Лондоне бывать приходилось, в тот же день Абашидзе сел в самолет и направился в столицу Соединенного Королевства, захватив с собой – на всякий случай – ящик с коллекцией ключей.

В мягком кресле было удобно, мысли приняли устойчиво-спокойный, аналитический характер; под крылом быстробегущие тени облаков и безнадежно погрязшая в накоплении и разврате Европа, а также и НАТО, Бундеснахрихтендинст, МИ-5 и МИ-6, о том, что сам не безгрешен, – это мимо, мимо, не о полковнике Абашидзе речь. Они внизу сейчас, прогнившие демократии, на почве которых вырос Шикльгрубер и вырастет еще бог знает что… «Бедный я, бедный… – скребло в мозгу, не без некоторой самоиронии, – совсем запутался между демократией и «направляющей силой». А чего? Критерий прост: где живут лучше – там и лучше. Но ведь это взгляд коровы? Не хлебом единым жив человек. Как быть? Кто осознает себя столпом веры и преданности на грани измены? Сумасшедший. А с другой стороны? Зачем измена?»

Вдруг подумалось: голубоглазая, нежная Катя и так не откажет. Голубые глаза, в вас горит бирюза… Н-да. Ведь есть тревожное, печальное, возвышенное чувство. Есть непроизвольные слезы ночью, когда просыпаешься. Есть бесконечный поток мыслей, и все о ней. Ведь это любовь, полковник. Она затмила бывшее чувство к далекой жене, детям – они потеряны навсегда, чего уж… Ну? Так стоит ли? Бог даст, руководство поможет, операция завершится с блеском, ответственные товарищи – «эй, кто там, наверху?» – получат долгожданные деньги, все будут счастливы, прекратится нелегальная работа, дадут следующее звание – уж курносенький в очочках постарается, чтобы Генеральный подписал, и тогда… Легальный резидент, генерал-майор Абашидзе, с большим аппаратом обслуги, сотрудников станет щелкать задания как скорлупу от орешков, а Нина и дети будут рядом, детей можно будет отдать в Оксфорд, например, получат образование, и Генеральный, узнав о нашей такой дружбе, пожалует нас в председатели. Или председателем? Неважно…»

Рассмеялся: маниловщина, глупость. Ничего этого не будет. Никогда. Но ведь это недостаточное основание для измены? И чувство к Кате – тоже? Трезвая голова, чистые руки, сердце опять же… Добыть вклад Романовых – это значит войти в историю разведки. Войти в общечеловеческую историю. Не это ли зовет и манит каждого? Любовь, жена, дети – это все ценности на уровне земли. А вот когда твой портрет и несколько (пусть всего несколько, ради бога!) строк в учебнике – вот триумф! Вот итог! Вот наслаждение самим собой и всем, что вокруг! Подошла стюардесса, мило-дежурно улыбнулась: