Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 5)

Теперь понятен восторг, с каким было воспринято известие о том, что Амабель взялась перевоспитать непокорного члена семейства.

Амабель приступила к делу с того, что пригласила своего ничего не подозревавшего ученика на чашку чая в сад викария; она верила в здоровое воздействие естественного окружения, ибо никогда не была на Сицилии, где все обстоит совершенно иначе.

И, как всякая женщина, взявшаяся проповедовать раскаяние упорствующему в своих заблуждениях юноше, она принялась подробно расписывать греховность ничем не заполненной жизни, что особенно постыдно в деревне, где люди встают рано затем, чтобы узнать, не выросла ли за ночь еще одна ягодка клубники.

Реджинальду вдруг вспомнились лилии, которые «просто стоят себе где-нибудь в поле и очень хороши, и нет им равных».

– Это не тот пример, которому мы должны следовать, – с неудовольствием проговорила Амабель.

– К сожалению, нам не остается ничего другого. Если б вы только знали, скольких трудов мне стоят попытки сравниться с лилиями в их художественной простоте.

– Вы до неприличия высокого мнения о своей внешности. Добропорядочная жизнь бесконечно предпочтительнее привлекательной наружности.

– Но вы же согласитесь со мной, что это несовместимые вещи. Я так скажу: красота неподвластна времени.

К этому моменту Амабель начала склоняться к тому, что битву нелегко выиграть с помощью одной лишь решительности. Призвав в союзники ресурсы, имеющиеся в распоряжении женщины с незапамятных времен, она отказалась от лобовой атаки и переключила внимание на то, что трудится она в приходе без помощников, что на душе у нее тоскливо и одиноко, – и в самый подходящий момент предложила клубнику со сливками. Реджинальд явно был сражен этим последним предложением, и, когда его наставница высказала пожелание, что неплохо бы ему начать деятельную жизнь с того, чтобы помочь ей организовать ежегодную вылазку за город деревенских детишек, певших в местном хоре, его глаза засветились воодушевлением новообращенного, предвещающим недоброе.

Что до Амабель, то Реджинальд начал деятельную жизнь в одиночку. Даже самые добродетельные женщины подвластны воздействию сырой травы, и Амабель слегла с простудой. Реджинальд назвал это избавлением; он всю жизнь мечтал организовать вылазку за город детей, поющих в хоре. Обнаружив стратегическую проницательность, он повел своих застенчивых круглоголовых подопечных к ближайшему лесному ручью и дозволил им искупаться в нем; сам же уселся на разбросанную одежду и принялся рассуждать об их неминуемом будущем, которое, по его предопределению, сведется к вакханальному шествию по деревне. Благодаря своевременной предусмотрительности обнаружился целый набор оловянных дудок, а вот блестящая мысль прихватить с собой и козла из соседского огорода пришла позднее. По такому случаю, пояснил Реджинальд, неплохо было бы облачиться в леопардовые шкуры; дело же кончилось тем, что тому, у кого был носовой платок, было дозволено им и прикрыться, что обладатели платков восприняли с признательностью. Реджинальд убедился в невозможности за отведенное ему время обучить трясущихся неофитов песне в честь Бахуса, и потому в путь они тронулись с более знакомым, хотя и менее приличествующим случаю гимном о воздержании. Главное, говорил он, это все-таки душевный настрой. Следуя правилам поведения, практикуемым авторами драм в день премьеры, он благоразумно предпочел держаться за кулисами, тогда как процессия, двигаясь с необычайной неуверенностью, да еще и с козлом, скорбно прокладывала путь через деревню. Пение стихло прежде, чем шествие достигло главной улицы, зато жалкое завывание оловянных дудок заставило жителей выйти из домов. Реджинальд потом говорил, что где-то он подобное уже видел; люди же такого не видывали на своем веку, почему и дали волю чувствам.

Члены семьи Реджинальда не простили ему этого. У них совершенно не было чувства юмора.

Реджинальд о треволнениях

У меня (говорил Реджинальд) есть тетушка, которая все время волнуется. Вообще-то она мне и не тетушка вовсе – скорее любительница быть таковой. В обществе она имеет успех; говорить о том, что дома у нее происходят трагедии, не приходится, поэтому она принимает близко к сердцу все случающиеся вокруг беды, включая мои. В этом смысле она представляет собою полную противоположность, или как там это называется, тем милым, ни на что не жалующимся женщинам, которые, раз узрев беду, тотчас надевают на глаза шоры. Их, разумеется, за это любят, но, должен признаться, мне с ними неуютно; они напоминают мне утку, которая долго, с вымученной бодростью хлопает крыльями после того, как ей отрубили голову. Утки и без головы не знают покоя. Переходя же к моей тетушке, скажу, что ей и самой нравится, какого цвета у нее волосы; ее кухарка ссорится с другими слугами, а это обыкновенно добрый знак; совесть у нее отсутствует примерно одиннадцать месяцев в году и появляется только в Великий пост, к неудовольствию родных ее мужа, которые, так сказать, обретаются значительно ниже ангелов; поскольку она обладает всеми этими естественными достоинствами – а, по ее словам, бронзовый оттенок волос тоже является естественным достоинством, по поводу которого не может быть двух мнений, – то ей, как и владельцу ресторана, не имеющему лицензии, приходится, понятное дело, искать на свою голову приключений. Преимущество тут заключается, впрочем, в том, что поиск приключений согласуется с другими занятиями, тогда как настоящие беды имеют обыкновение случаться во время трапезы, или когда одеваешься, собираясь куда-то, или в другие торжественные моменты. Я знавал одну канарейку, которая месяцами, годами пыталась произвести на свет потомство, и все на это смотрели как на невинную забаву, как это происходило в случае с продажей залива Делагоа;[7] впрочем, случись сделка, газетам не о чем было бы писать. Но вот однажды птичка разродилась, притом посреди молитв, которые совершала семья. Я сказал «посреди», но это был и конец, ибо нельзя же благодарить за ниспосылаемый хлеб насущный, когда не знаешь, чем придется кормить новорожденных канареек.

В настоящее время тетушка пребывает в балканском расположении духа относительно того, как относятся к евреям в Румынии. Лично я полагаю, что евреи обладают достойными уважения качествами; они так добры к своим бедным – и к нашим богатым. Осмелюсь высказать предположение, что стоимость жизни в Румынии незначительно превышает уровень доходов. У нас же проблема состоит в том, что многие люди, у которых денег куры не клюют, имеют весьма слабое представление о том, что же все-таки с ними делать. Взять, к примеру, этот Фонд помощи жертвам внезапных катастроф – но что такое внезапная катастрофа? Есть, скажем, некая Марион Малсибер, которой кажется, будто она умеет играть в бридж; ей также кажется, что она может запросто спуститься по склону холма на велосипеде; как-то она попыталась это проделать, но оказалась в больнице, теперь же пребывает в сестринской общине – все, ну просто все потеряла, а то, что осталось, завещала богам. Но ведь не станем же мы говорить о том, будто тут произошла внезапная катастрофа; ведь начало ей было положено, когда бедная Марион родилась. Врачи тогда говорили, что она и двух недель не проживет, а она с тех пор все пытается доказать, что они были неправы. Женщины такие упрямые. А возьмем вопрос образования – впрочем, и тут, по-моему, не о чем беспокоиться. Образованию, на мой взгляд, придают чересчур большое значение, а это глупо. Во-первых, его всерьез не воспринимают в школе, где на нем с самого начала заостряется внимание. Всеми необходимыми знаниями человек практически овладевает сам, остальное раньше или позже ему подсовывают. Наши родители обладают сравнительно небольшими знаниями, потому что задолго до нашего рождения они успевают позабыть многое из того, чему научились в процессе получения образования. Разумеется, я верю в то, что природу надо изучать; как я сказал однажды леди Боуисл, если хотите получить урок преднамеренно искусственного поведения, просто понаблюдайте за тем, с какой осмысленной непринужденностью персидский кот входит в гостиную, где много людей, а потом попытайтесь в течение двух недель овладеть такой же походкой. Семейство Боуисл к знатному роду не принадлежит, но стремится, так сказать, получить принадлежность к нему в рассрочку; обыкновенно это происходит так: делаете первый взнос, а остальное – когда вам заблагорассудится. У всех членов их семьи добрые сердца, и они никогда не забывают дней рождений своих знакомых. Не помню, чем занимается Боуисл, кажется, служит в Сити, откуда проистекает патриотизм, а она… ах да! платья ей шьют в Париже, но носит она их с сильным английским акцентом. Какое замечательное проявление гражданственности с ее стороны! Ее, должно быть, воспитывали в строгости, ибо она с таким отчаянием стремится исправить то, что не так скроено. Вообще-то, как я ей как-то сказал, в наши дни это не имеет значения: я знаю некоторых в высшей степени добродетельных людей, которых всюду тепло принимают.

Реджинальд о вечеринках

Вся беда в том, что толком с хозяевами и хозяйками так и не удается сойтись поближе. Познакомиться успеваешь с их фокстерьерами и хризантемами; иногда вовремя соображаешь, как лучше поступить – рассказывать ли историю всем собравшимся в гостиной или же, из опасения навредить общественному мнению, каждому гостю в отдельности; но вот что до хозяина и хозяйки, то они пребывают обыкновенно в таком глубоком тылу, что добраться до них нет никакой возможности.