Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 4)

Есть у меня, par exemple [3], тетушка Агата, которая на прошлое Рождество прислала мне перчатки, при этом ей удалось выбрать именно те, которые были в моде, да еще и с нужным количеством пуговиц. Но – они были девятого размера! Я отослал их одному мальчику, которого в душе ненавидел: он, понятное дело, не носил их, а мог бы – дело в том, что он умер, и вышло так, что, отослав ему перчатки, я как бы прислал на его похороны белые цветы. Конечно же, я написал тетушке и дал ей знать, что перчатки – именно то, что мне нужно для того, чтобы жизнь зацвела как роза; боюсь, однако, что она сочла меня легкомысленным – родом она с севера, где живут в страхе перед Господом и герцогом Дурхэмским. (Реджинальд никогда не упускает случая продемонстрировать, что он обладает исчерпывающими познаниями в политике, и это дает ему великолепную возможность никогда не вступать в споры по этим вопросам.) Наиболее терпимы в смысле понимания того, что от них требуется, тетушки с примесью иностранного происхождения, но если вам никак не выбрать устраивающую вас тетушку, то лучше всего самому выбрать подарок и отослать счет той, что у вас уже есть.

Даже близкие друзья, которые, уж казалось бы, знают, что к чему, и те почему-то обнаруживают неосведомленность в этом вопросе. Ну не собираю я дешевые издания Омара Хайяма! Последние полученные мною четыре экземпляра я подарил мальчику-лифтеру, и мне доставляет удовольствие сама мысль о том, что он читает своей престарелой матери Хайяма вкупе с примечаниями Фитцджеральда. У мальчика-лифтера непременно должна быть престарелая мать; это так мило с его стороны, что он ее не забывает.

Лично я не понимаю, почему так трудно выбрать подарок. Всякий благовоспитанный молодой человек по достоинству оценит декоративную бутылку ликера, купленную для него в одном из модных магазинов, в витринах которых они занимают почетное место, – при этом не имеет решительно никакого значения, что такая бутылка у него уже есть. И потом, сколько сладостных минут ему предстоит пережить, когда его будет терзать мучительная догадка – creme de menthe [4] это или шартрез? С таким же волнением следишь за движением руки партнера при игре в бридж. Пусть говорят что хотят об упадке христианства; религиозная система, при которой на свет был произведен зеленый шартрез, никогда не умрет.

А ведь есть еще и рюмки для ликеров, и засахаренные фрукты, и портьеры из декоративной ткани, и куча всяких прочих необходимых в жизни вещей, которые могли бы стать подходящими подарками; я уже не говорю о таких роскошествах, как оплаченные кем-то твои счета или что-нибудь миленькое из драгоценностей. Я, к примеру, ничего не имею против рубинов.

Мое самое большое достоинство (заключил Реджинальд) состоит в том, что мне так легко угодить. Но от молитвенника на Рождество меня избавьте.

Реджинальд в театре

– В конце концов, – рассеянно проговорила герцогиня, – есть вещи совершенно очевидные. Правота и несправедливость, хорошие манеры и незыблемые моральные устои – у всего этого есть четко очерченные границы.

– То же самое, – отвечал Реджинальд, – можно сказать о Российской империи.

Реджинальд и герцогиня посмотрели друг на друга с обоюдным недоверием, смягченным, зпрочем, некоторым любопытством. По мнению Реджинальда, герцогине предстояло еще многому научиться; в частности, ей не следовало бы выбегать из гостиницы «Карлтон», будто она боится опоздать на автобус. Женщина, равнодушная к тому, какое впечатление производит на окружающих ее выход из гостиницы, может покинуть город до начала ежегодных скачек, а то и умереть в неподходящий момент от какого-нибудь немодного недуга.

По мнению герцогини, Реджинальд, как того и требовали обстоятельства, не выходил за рамки приличий.

– Разумеется, – гораздо живее продолжала она, – теперь модно верить в нескончаемые перемены, непостоянство и всякое такое, а также в то, что человек – всего лишь улучшенный вид первобытной обезьяны; и вы, разумеется, сторонник этой теории?

– Пожалуй, она опередила свое время; многим из тех, кого я знаю, весьма далеко до завершения процесса превращения в человека.

– А вы, должно быть, еще и закоренелый атеист?

– О, вовсе нет. Сейчас в моде держаться римско-католического направления и иметь агностические убеждения; в этом случае приобщаешься к средневековой образности, тогда как последствия вполне современны.

Герцогиня хотела было презрительно фыркнуть, но сдержалась. Она относилась к англиканской церкви с покровительственной симпатией, словно это было нечто такое, что растет в саду.

– Но существуют ведь и другие вещи, – продолжала она, – и они, полагаю, до некоторой степени священны и для вас. Патриотизм, например, империя, ответственность перед ней, «кровь не вода» и все такое прочее.

Прежде чем ответить, Реджинальд задумался на пару минут, а лорд Римини меж тем на время завладел вниманием аудитории.

– Вот чем плоха трагедия, – заметил он, – самого себя не слышно. Разумеется, я принимаю имперскую идею и ответственность перед ней. В конце концов, я бы то же самое сказал, живи я, скажем, на материке. Но в один прекрасный день, когда кончится лето и у нас будет больше времени, вам придется разъяснить мне, в чем же именно суть кровного родства, или как там это называется, которое якобы объединяет французского канадца, умеренного индуса и йоркширца, например.

– А, ну конечно, – «царить над пальмой и сосной»,[5] – с надеждой на понимание процитировала герцогиня. – Разумеется, нам не следует забывать, что все мы являемся частью великой англосаксонской империи.

– Которая, в свою очередь, быстро становится пригородом Иерусалима. Согласен, весьма симпатичным пригородом совершенно очаровательного Иерусалима. Но все же пригородом.

– Как можно говорить о том, что живешь в пригороде, когда известно, что мы распространяем достижения цивилизации по всему миру! Филантропия – полагаю, по-вашему, это всего лишь умиротворяющее заблуждение; и тем не менее даже вы должны признать, что где бы ни случились нужда, несчастье или голод, будь то в далеких или труднодоступных краях, мы тотчас оказываем помощь в самом широком масштабе и в случае надобности распространяем ее в самые далекие уголки земли.

Герцогиня сделала паузу, предвкушая окончательную победу. То же самое она уже говорила как-то своим гостям, и ее слова были восприняты тогда необычайно тепло.

– Интересно, – спросил Реджинальд, – а вам никогда не приходилось зимней ночью гулять по набережной?

– Помилуйте, нет, конечно, дитя мое. А почему вы об этом спрашиваете?

– Я вовсе не спрашиваю; просто мне интересно. Но даже у вашей филантропии, распространяемой по миру, который живет по законам конкуренции, должны быть статьи расхода и прихода. Воронята поднимают крик, когда хотят есть.

– И им дают пищу.

– Именно. А это значит, что кто-то все-таки питается за чужой счет.

– О, да вас это попросту раздражает. Вы начитались Ницше, и у вас совсем нет представления о нормах нравственности. Могу я спросить – вы вообще какими-нибудь законами в жизни руководствуетесь?

– Существуют определенные твердые правила, которым человек следует ради собственного благополучия. Например: никогда не будь непочтительно груб по отношению к безобидному седобородому незнакомцу, которого можно повстречать в сосновом бору или в курительной комнате какой-нибудь гостиницы на материке. Вполне может статься, что это король Швеции.

– Всякого рода ограничения весьма, должно быть, обременительны для вас. Когда я была помоложе, юноши вашего возраста были симпатичны и невинны.

– Теперь мы только симпатичны. В наши дни ценится узкая специализация. В связи с этим я вспомнил историю про человека, о котором как-то читал в одной священной книге. У него спросили, чего он более всего желает. Но поскольку он не просил ни титулов, ни почестей, ни званий, а только огромного богатства, то и все остальное ему также досталось.

– В священной книге вы такого прочитать не могли.

– Еще как мог; к тому же имя этого человека занесено в книгу пэров.

Реджинальд – хормейстер

«Старайся никогда не быть первым, – написал как-то Реджинальд своему самому дорогому другу. – Самый жирный лев достался первым христианам».

Но Реджинальд и сам кое в чем был первым.

Ни у кого в его семье не было золотисто-каштановых волос, как не было и намека на чувство юмора. На стол ставили примулу. Считалось, что это красиво.

Отсюда следует, что Реджинальда в семье не понимали, когда он опаздывал к завтраку, обгрызал со всех сторон поджаренный хлебец и непочтительно отзывался о Вселенной. Все остальные члены семьи ели кашу и во все верили, включая прогноз погоды.

Понятно, что все члены семьи облегченно вздохнули, когда узнали, что дочь викария взялась перевоспитать Реджинальда. Ее звали Амабель; она была единственной роскошью, которую мог себе позволить викарий. Амабель слыла красавицей, девушкой умственно одаренной; она никогда не играла в теннис и, по слухам, прочла «Жизнь пчелы» Метерлинка. Если вы держитесь подальше от тенниса, да к тому же еще и читаете Метерлинка, то в небольшой деревеньке непременно сойдете за человека интеллектуального склада. А она к тому же еще и два раза была в Fecamp,[6] чтобы перенять хороший французский акцент у живших там американцев; следовательно, она имела какое-то представление о мире, что небесполезно при общении с мирянами.