Гектор Флейшман – Жозефина. Письма Наполеона к Жозефине (страница 15)
Разводиться! Хорошо же он шутит! Именно развода она и не хочет! А иначе зачем бы она стала «откровенничать» с Гойе?
Ах, как она была неосторожна! Ее выследили, о ней донесли! и до чего не ко времени! Только-только перед ней забрезжила возможность полной мерой насладиться преимуществами положения жены героя… Лишиться этого?..
А все Бонапарты… Их-то следовало остерегаться в первую очередь: прямодушного Жозефа, ревнивой Полины, хитрого Люсьена, а особенно их мамаши Летиции…
Но как раз Летиция будет меньше других докучать сыну нравоучениями. Она просто будет смотреть на сына глазами, напоминающими неподвижностью мрамор. И молчание это окажется страшнее подробностей, сообщенных Жозефом, страшнее слухов, нашептываемых Люсьеном, страшнее язвительной иронии, источаемой Полиной.
Жозефина хотела упредить всех, заманить Бонапарта при его возвращении во Францию, поплакать – это было так легко, – надуться, как прекрасная влюбленная голубка, потом упасть в обморок, беспомощно, но изящно повиснув на его худых нервных руках.
Вечером 11 октября прогремела весть: Бонапарт высадился в Бургундии. Жозефина узнала об этом от Гойе и, когда миновал столбняк, воскликнула: «Я отправлюсь встречать его. Для меня очень важно, чтобы его братья, всегда меня ненавидевшие, не опередили меня».
После секундной паузы она, коварная и неотразимая в коварстве, добавила: «Впрочем, мне нечего бояться клеветы. Когда Бонапарт узнает, что моим обществом было ваше, он будет столь же польщен, сколь признателен за прием, которым я пользовалась в вашем доме в его отсутствие».
В ту же ночь карета Жозефины покатилась по дороге в Бургундию. Тогда она и не подозревала, что разминется с мужем.
В 6 часов утра 16 октября генерал прибыл в Париж.
Он проехал через всю Францию за восемь дней. Страна восторженно принимала Бонапарта. Это был настоящий взрыв народного энтузиазма.
От города к городу летел куплет:
Незамысловатые строки предвосхищали события, последовавшие 18 брюмера. Зарю этого дня ждали и приветствовали.
В дом на улице Шантерен примчались все Бонапарты, за исключением Луи. Он опередил Жозефину по дороге в Бургундию, так же как она, не зная, что Бонапарт возвращался другим маршрутом.
Бонапарт в растерянности. Жозефины нет! Значит, она виновна и поэтому боится объяснений! Надо покончить с этим навсегда, «ликвидировать счета»!..
Жозефина задержалась с приездом на сорок восемь часов. Это дорого ей обошлось: она заплатила за свое опоздание слезами отчаяния, безумием неизвестности, ужасом безысходности.
Как скажет впоследствии Евгений: «Враги моей матери имели свободное поле действий и выгодно употребили это время, чтобы повредить ей во мнении ее мужа».
Баррас, профессор по части «рыцарских правил», констатировал: «Она настолько обесчестила брачное ложе, что корсиканец, такой совестливый, такой деликатный, не мог более пользоваться им».
Бонапарт отдает приказание хранить пакет с драгоценностями Жозефины у консьержа.
Конец?
Нет, не конец, потому что он человек, у него есть сердце и он все еще любит; потому что она женщина и у нее есть хитрость.
Хитрость Жозефины, граничащая с цинизмом, доходит до того, что она отправляет к Бонапарту своих детей, а сама остается за дверью ждать решения участи. И юные голоса, столь милые Бонапарту, вымаливают прощение для развратной матери и жены.
Бонапарт прощает Жозефину и, выйдя из комнаты, обнимает рыдающую женщину.
На другой день Люсьен, прибывший на зов брата, находит его в постели, а Жозефину, раскинувшуюся на измятых подушках, – рядом с ним.
Жозефина редко вспоминала о том, что у нее есть дети. Зато как удачно и как вовремя.
Вообще же дети в ее порочной жизни значили мало. Особенно в промежуток между окончанием Террора и наступлением 18 брюмера. Дети стесняют ее на каждом шагу.
Помните, гражданка Богарне писала гражданину Вадье: «Мои дети не отличались от санкюлотов»? После Революции дети виконта действительно от них не отличались. Евгения Жозефина отдала в ученье к столяру, что было или очень по-философски, или совсем не по-матерински.
Жозефина просила Гоша принять Евгения в свой штаб. Потом она отправила сына в пансион Мак-Дермотта, в Сен-Жермене, для завершения воспитания.
Иногда мать забывала о сыне. И сын напоминал ей о себе: «Очень просил бы тебя немедленно приехать навестить меня. Или ты не помнишь, что я не виделся с тобой уже с месяц?» Евгений с невинностью ребенка добавляет: «Надеюсь, что погода не помешает тебе: сейчас она прекрасна».
Жозефина прекрасно осведомлена относительно погоды и поэтому отправляется не в Сен-Жермен.
Гортензию, «бедную, нечестолюбивую девушку», Жозефина холит не больше и помещает в пансион мадам Кампан.
Гортензия жалуется матери: «Я полагала, что причина задержки твоего посещения – многочисленные победы генерала. Но если они лишают меня удовольствия видеть мою милую мамочку, я бы желала, чтобы они случались не так часто, потому что тогда я бы видела тебя не так редко».
Но разве Жозефина виновата? Ей столько нужно сделать, стольких повидать! Барраса… Мадам Тальен… Шарля… И потом еще Бонапарты…
А обеды, балы, ужины, загородные прогулки…
К тому же пансион мадам Кампан имеет прекрасную репутацию.
Жанна-Луиза-Генриетта Жене, по мужу Кампан, в эпоху Директории открыла в Сен-Жермене, чтобы не умереть с голоду, пансион. Имена воспитанниц указывают на связи хозяйки и дух самого заведения. В этом пансионе короткое время находилась и Полина Бонапарт, «не умевшая ни читать, ни писать».
Пансион мадам Кампан станет местом смешения старого и нового правящего класса, местом создания нового стиля воспитания. И поставщиком невест для генералов и маршалов Империи.
Вот почему, когда Наполеон основал Экуэн, он во главе этого учреждения поставил мадам Кампан. Мадам, надо заметить, и сама очень стремилась на новую должность, всячески заискивая перед императором. А в 1814 году она будет утверждать, что это император просто-таки упросил ее принять пост в Экуэне.
Правда же заключается в том, что император трезво оценивал заслуги мадам. Ведь она воспитывала завтрашних женщин Империи. Тех, кого возьмут в жены боевые товарищи императора, чтобы влить в систему, им созданную, свежую кровь. Так он, по крайней мере, думал.
И как же отплатила мадам Кампан за доверие Наполеона?
Благодаря усилиям мадам в Экуэне воспитанницы делили свою любовь между Наполеоном и казненным королем, отдавая, впрочем, предпочтение последнему.
Она сама напишет об этом в письме новым хозяевам, уже после отречения Наполеона. Но по недосмотру употребит для письма бумагу с распростертым императорским орлом.
Как будет удивляться мадам тому, что Бурбоны ее выпроводили! Отсюда до разговоров о том, что верность императору подвергла ее королевским преследованиям, один шаг. И мадам сделала его.
Хотя здесь еще не время говорить об отречении «верных» слуг…
Казалось, что после кризиса в отношениях с Бонапартом Жозефина присмирела. Но так только казалось.
В действительности она затаилась. Разве она отказалась от развлечений на стороне? Нет. Она всего лишь стала осторожнее. Разве перестала делать долги? Нет. Ей в этом по-прежнему не было равных. Только теперь она выбирает кредиторов более тщательно.
Она не хочет злить Бонапарта. Не хочет рисковать снова. Ей страшно потерять и свое место, и своего «содержателя».
В маленьком мозгу Жозефины медленно совершалась тайная работа.
Лишившаяся изрядной доли двусмысленных визитов, Жозефина постепенно приблизится к пониманию того, что делает для нее человек, за которого она вышла замуж.
С каждым днем она благодаря его триумфу будет возноситься всё выше, к обольстительным вершинам. О, страх падения! Она во что бы то ни стало удержится на головокружительной высоте! И если для этого надо создать в глазах Бонапарта образ новой Жозефины, она создаст его…
Такова психология Жозефины, таков ее характер, ее нрав. Она сама свидетельствует об этом. Письмо времен Консульства выражает эволюцию Жозефины.
Совсем не так писала она мужу в 1796 году!
Мужу, который изо дня в день докладывал ей каждый свой шаг, отмечая этапы своей славы. Который отчитывался перед ней, доказывая этим верность супружеским клятвам. Который любил. И известно, как ревностно он любил.
И теперь этот ревностный влюбленный питает к ней только «нежнейшую дружбу». Его сердце молчит. И лишь что-то вздрагивает внутри, когда накатывают воспоминания о прошлом чувстве.
«Жозефина мне нравится, я люблю это имя», – говорил он актрисе Жорж. Звук имени вызывает перед ним лучезарные видения, оскорбленные и уснувшие.
Жозефина старается вернуться в сердце Бонапарта. Теперь она находит слова, которых, казалось, раньше не знала. Она не ограничивается несколькими строчками, как в былые годы. Ее рука выводит целые главы, в которых сквозят и слезы, и мольба, и ласка. Как искусно при этом она прячет себя настоящую.
А вот и письмо:
«Все мои огорчения исчезли во время чтения твоего доброго и трогательного письма, наполненного милыми выражениями твоего чувства ко мне.
Как я благодарна тебе, что ты так долго занимался своей Жозефиной! Если бы ты знал – насколько, то аплодировал бы себе за то, что сумел доставить столь живую радость женщине, которую любишь.