Гектор Флейшман – Жозефина. Письма Наполеона к Жозефине (страница 17)
Жозефина частенько вступала в двусмысленные сделки.
Это подтверждает Массон, ничего не подтверждающий для проформы. Про то же говорят десять разных мемуаристов. Причем они не повторяют друг друга. Они называют имена и цифры.
Например, Тьебо упоминает о кубке для вина стоимостью в 500 000 франков, полученном Жозефиной за помощь компании Флашата при устройстве сделки по поставкам в армию.
Желая обеспечить будущность Шарля, Жозефина переуступает ему паи компании Луи Бодена, известной своими махинациями.
Ни одна интрига, сулящая быстрый доход, не минует Жозефину, ни одно предприятие подобного рода не обходится без ее участия. У нее нет желания навредить кому-либо. Как нет желания составить на махинациях прочный капитал. Она не зловредная и не скопидомша. Всё добытое тут же ухается в бездонную бочку: счета за модные безделушки, за дамские штучки, перед которыми не в силах устоять ни одна кокетка, за кашемир, за муслин, за кисею, за шелк… Она расточает, мотает… И снова ищет кредиторов и махинаторов…
Пусть Жозефина и не хотела ничего дурного для других, но, вступая в круг интриганов, она становилась его частью… Помнил ли об этом де Сегюр, когда писал о Жозефине: «Всё благородное и деликатное никогда не было ей чуждо»? Добрый, добрый де Сегюр…
Шантаж
Жозефина получила корону из рук Наполеона только потому, что в нем не умерли воспоминания о любовном упоении первого года страсти к Жозефине. Если бы не было года 1796-го, не было бы для Жозефины и года 1804-го. То есть года коронования. Во имя памяти о любви Наполеон подарил Жозефине пять лет царствования, сопричастность к триумфам славы.
Но Жозефина для Наполеона гораздо больше, чем любовь. Это его молодость, годы зависимости от превратностей судьбы. И это – лучшая часть его жизни.
И Наполеон, остро чувствующий всё доброе и благодарный за малейшее участие, питает признательность к женщине, которая вызвала в нем бурю страстной любви. Он благодарит ее за минуту счастья так, как никто и никогда не благодарил бывшую возлюбленную.
Он подарил ей корону не колеблясь и не торгуясь. Это с папой он торговался. Но не с Жозефиной.
Она коронована, потому что такова его воля.
Конечно, Наполеон отдает себе отчет в несоразмерности подарка. И все же не отказывается от намерения.
«Если я ее делаю императрицей, – говорит он Редереру, – то это из справедливости. Я прежде всего человек справедливый. Ведь если бы я был брошен в тюрьму, вместо того чтобы взойти на трон, она разделила бы мои несчастья».
Какая сладкая иллюзия…
Наполеон говорил: «Справедливо, чтобы она разделяла мое величие… Да, она будет коронована! Она будет коронована, если бы даже мне это стоило 200 000 человек».
Он решил. И это главное.
Папа еще думал, ехать ли ему в Париж, а в инструкции, отредактированной де Сегюром, обер-церемониймейстером, значилось: «Статья XIV. Император возьмет корону из рук старшего офицера, им для сего назначенного, и возложит ее на голову императрицы, которая подойдет к нему и преклонится, чтобы ее принять».
Так и произойдет: «Императрица приняла корону на коленях», – говорится в протоколе.
Правда, кое-чего ни Наполеон, ни де Сегюр не предусмотрели.
Вернемся несколько назад.
После долгих размышлений папа прибыл в Фонтенбло. И там Жозефина на тайной аудиенции, без совета с Наполеоном, призналась, что только гражданские узы соединяют ее с мужем.
Но сейчас необходимы именно церковные узы. Они приобретают решающее значение и для Жозефины, и для папы. Ибо может ли он, преемник римских первосвященников (среди которых и Иоанн III, отказавшийся короновать Аделаиду, жену Людовика Заики, потому что брак их был недействителен), короновать и миропомазывать супругов якобинской эры, соединенных только перед лицом гражданского закона? Все каноны Церкви противятся этому.
И Пий VII, седенький, маленький и согбенный, как почти сгоревший фитилек, выказывает недюжинную силу, заявляя, что не будет короновать и миропомазывать Наполеона, если тот не обвенчается с Жозефиной в церкви.
Собор Парижской Богоматери в прекрасном убранстве. Всё готово к главному действу года. Глаза Европы прикованы к французской столице. Миропомажет ли Пий VII Наполеона? Наполеон может составлять законы, раздавать троны… Это ничего не значит! Папа, а значит и сам Бог, могут отвернуться от него…
А виной всему – Жозефина.
Жозефина хотела, чтобы загнанный в угол Наполеон обвенчался с ней в церкви. Тогда развод был бы немыслим. Еще более был бы немыслим развод миропомазанных императора и императрицы.
В своей ханжеской игре Жозефина столкнула лбами папу и Наполеона.
Она дала в руки папы отличную карту.
Стоит ли венчание миропомазания?
Это вопрос шантажистки. И задала его Жозефина.
Возможно ли даже на минуту представить, что в Жозефине, в этой экзотической птичке с замаранными крылышками, взыграла набожность? Что она отправилась на тайную аудиенцию к папе, испытывая необоримую духовную потребность покаяния? Что ее совесть противилась готовящемуся святотатству?
Нет, и тысячу раз нет.
Она солгала бы так же естественно, как и в иных случаях. Но сейчас Жозефине оказалось выгодно быть честной.
Жозефина очень рисковала, затевая эту многоходовую комбинацию. Но она была уверена, что риск оправдан.
В полночь в маленькой церковке торопливо совершилось таинство венчания.
Отныне Жозефина нерушимо связана с судьбой Наполеона. (Как она обольщается, бедняжка!)
Сам же Наполеон – в дурном расположении духа.
«Он не любил священников, – заметила мадам де Ремюза и не без иронии добавила: – Оно и понятно».
Теперь настала пора великолепной коронационной феерии.
На голове Жозефины волшебным блеском горит корона. Императрицу молодой Империи сопровождают маршалы с тенью лавров их якобинских побед на челе.
Пение торжественных псалмов, перезвон больших колоколов, крики восторга и преклонения…
А в сущности, что изменилось?
Ничего.
Закончилась еще одна глава истории.
Жозефине осталось блаженствовать всего пять лет.
Не сила живой любви, но воспоминания об умершем чувстве… И только воспоминания. Приглушенный свет вместо яркого пламени.
Жозефина больше не «mio dolce amor», она не та, к чьим ногам складывал Бонапарт лавры итальянских побед.
Перелистайте его переписку с Жозефиной. Вот письма, помеченные великими полями битв, кровавые и золотые этапы его походной эпопеи… Как не похожи они, эти письма из Арколе и Риволи, на скупые строчки, летящие теперь от императора к императрице.
В них – любезность, но не страсть, поцелуи, но поцелуи брата, а не любовника.
В них проза, а не поэзия.
Наполеон теперь краток.
Почему?
Он с меланхолической грустью пишет Евгению: «У меня старая жена, которая не нуждается во мне, чтобы развлекаться».
И это не единственный приступ меланхолии.
«Ложусь в восемь вечера и встаю в полночь, когда, мне кажется, ты еще не легла»[25], – пишет Наполеон жене, как будто давая понять ей, что не питает иллюзий.
Но тут же словно что-то вспыхивает в сердце Наполеона, и он из саксонской глухомани пишет оставшейся в Париже жене: «Может статься, что одной прекрасной ночью я нагряну в Сен-Клу, как ревнивец. Предупреждаю тебя»[26].
И еще: «Не будь самоуверенна, советую тебе соблюдать осторожность по ночам, ибо в одну из ближайших ночей поднимется много шума»[27]. И подобным образом заканчиваются десять, двадцать писем. Сколько в этих словах шутки, а сколько затаенной боли? И желания.
Теперь не VII год. И Жозефина дорожит каждым проявлением нежности Наполеона.
В 1807 году в Фонтенбло мадам де Ремюза замечала, что император «сохранял право свободных tête-à-tête со своей женой». Он увозил ее в коляске. А она радовалась этому.
По воспоминаниям Констана: «Когда император желал провести ночь с женой, он раздевался у себя, выходил в халате, с шелковым платком на голове. Я шел впереди него с факелом. В конце коридора была лестница в пятнадцать или шестнадцать ступеней, ведущая в покои Жозефины. Велика была ее радость, когда она принимала визит мужа.
Весь дом знал на другой день об этом. Я и сейчас вижу, как она потирает свои маленькие руки, говоря: "Сегодня я встала поздно, но, видите ли, это потому, что Бонапарт провел ночь со мной"».
Но свидания эти становились всё более редкими. И не по вине Жозефины. Теперь – нет.
Жозефина любила мужа не сильнее, чем раньше. Но она сильнее, чем раньше, хотела удержать его возле себя, не деля ни с кем. Она ни с кем не хотела делить его могущество. Она никому не хотела уступать своих прав на благополучие.
Император бывал занят по ночам не только государственными делами. Не место вспоминать, с кем он делил часы досуга. Как бы то ни было, император делал это со скромностью, которой Жозефина позаботилась подражать слишком поздно.