Гай Орловский – Ангел с черным мечом (страница 47)

Азазель покосился на Михаила, тот сидит нахмуренный, девочка перестаралась, еще учиться и учиться, а пока искренне уверена, что гуся можно употребить вместе с тортом.

Затем она поспешно уселась рядышком с Михаилом, заботливо и умело начала перекладывать ему с общего блюда вкусности.

– А что такое дурной характер? – спросила она тихонько. – Ты разве дурной?

– Он не дурной, – пояснил через стол Азазель, – но характер… Подраться любит!.. Ничего, скоро бить начнет, узнаешь. Лучше заранее пересядь ко мне.

Обизат подумала и сказала решительно:

– Пусть бьет. Он мой господин и повелитель! Зато я понесу в своем чреве…

Азазель торопливо поднялся и прервал громогласно:

– За победу!.. Биан, малышке пол-бокала, не больше… Как какую победу?.. У нас каждый день победы!.. Мы живем – и это уже победа над хаосом, энтропией и международным глобализмом!.. К тому же если у нас битвы на незримом фронте, то и победы незримые, непощупальные…

Бокалы звонко соприкоснулись краями над серединой стола, Азазель осушил до дна и опустился на сиденье с гордым и в самом деле победоносным видом.

– Есть кое-какие сведения, – сказал он, разрезая большой ломоть мяса, – да, уже есть. Ага, уши вытянулись? Завтра к вечеру узнаем остальное, утрясем и перепроверим.

Михаил с бокалом в руке поинтересовался:

– А когда…

– Как только, – ответил Азазель незамедлительно, – так сразу. Отбудем немедленно, когда порядочные люди спят, а бодрствуют только воры и любители чужих жен.

Обизат пискнула обиженно:

– А мы кто?

– И тайные службы специального назначения, – договорил Азазель строго и возвышенно. – Настолько тайного, что даже сами не знаем своего назначения и призвания, но стремимся сделать мир лучше, потому и тащим его в разные стороны. Уже трещит, но пока держится! Слабо работаем, значит. Бианакит, наливать не забывай!.. А то поручу эту ответственную работу Сири, хотя искусственный интеллект и нельзя приучать к алкоголю. Но мы разве не бунтари?

Бианакит с готовностью снова наполнил бокалы, сосредоточенный и точный, ни делающий ни одного лишнего движения.

– Я не бунтарь, – сообщил Михаил с достоинством. – Бунтовать нехорошо.

– Пить, – сообщил Азазель, – уже бунтовать!.. Интересно, против чего бунтовал Ной?

– Пить, – сказал Михаил, – бунтовать против разума. Нехорошо!

– А у меня горло пересохло, – объяснил Азазель. – По пустыням мотался. Это вы тут сидели в тепле возле моих винных запасов… Нужно пересчитать бутылки, а то Михаил хоть с виду тихий, но все же человек, а люди сами знаете какие.

Обизат гордо улыбнулась и приосанилась, услышав комплимент ее господину и повелителю.

– Какие? – пискнула она.

– После рукопожатия с Мишкой, – сказал Азазель, – пересчитывай пальцы. А если обнимет, то и голову потеряешь.

Некоторое время ели молча, Обизат все поглядывала на Азазеля, наконец женскость прорвалась, пискнула:

– А как у тебя?

– Мы не вправе жить, – ответил Азазель высокопарно и возвышенно, – когда погибла честь… но я вот сижу и жру, так что с честью у меня все в порядке. А как у тебя?

Обизат обиженно поджала губы, еще не поняв, на какую честь Азазель намекает, вдруг на особенности женской.

– Просто ждем, – напомнила она, – как ты и велел. Пока ты где-то… Ты хоть знаешь, что от тебя вином прет?

– Это по делу, – ответил Азазель с достоинством.

– А что, есть такие дела?

– Они все такие, – сообщил Азазель. – Вынужден был. Вот не хотел, а пришлось!.. И еще что-то пришлось, но я не гонюсь за удовольствиями, а если и гонюсь, то не настолько быстро, чтобы перегонять их.

Бианакит хмыкнул, но промолчал, а Михаил обронил с сарказмом:

– Еще бы!

– Всего лишь потому, – объяснил Азазель, – что, испивая чашу удовольствия до дна, обнаруживаешь там больше гравия, чем жемчуга. Всему должна быть мера, а мера всех вещей – я!.. Так поднимем же… что, еще то не выпили? С кем это я оказался за одним столом, ужас какой-то… Тогда я один, всеми брошенный…

– Я не брошу командира в беде, – заверил Бианакит и, торопливо наполнив свой бокал, поднял на уровень глаз. – Твое здоровье!

После ужина расположились было в гостиной, но Обизат тут же вышла на кухню вызнавать у Сири, что сделала не так, мужчины как-то странно ухмыляются, глядя на богато накрытый стол, хотя вроде бы должны восхищаться.

Михаил проводил ее взглядом и кивком пригласил Азазеля на лоджию, не стоит мешать Бианакиту оценивать сражение в войне Саудовской Аравии против Ирана.

– Что с Ястребом?

Азазель в задумчивости смотрел через перила на распростертый внизу огромный город с геометрически точно расчерченными улицами, скверами и гроздьями красиво оформленных зданий.

– Работаем, – ответил он несколько отстраненно. Взглянув в потемневшее лицо Михаила, добавил со смешком: – Для тебя успех, если противник убит?.. Нет, Мишка, это не всегда хорошо и не всегда нужно.

Михаил насупился, надоело быть постоянно шпыняемым учеником.

– А что хорошо?

– Противника можно скомпрометировать, – ответил Азазель все тем же покровительственным тоном, – можно подставить, можно с помощью связей добиться его перемещения на такую работу, где для нас будет абсолютно безопасен. Да и вообще многое можно!.. Но крючки я оставил. Так, на всякий случай.

– Ну да, – буркнул Михаил, – иначе какой ты тогда Азазель? Так Ястреб, значит…

– Жив, – ответил Азазель уклончиво, – но узду я на него накинул. Это не значит, что вот так возьмет и повезет, но у меня есть хлыст и шпоры. Опыт по обламыванию богатый, с тех пор как самому рога обломали…

– У тебя были рога?

Азазель посмотрел на него так, словно хотел дать копеечку.

– Хороший ты, Мишка. С сочувствием говоришь, я заметил. И глаза у тебя добрые-добрые, как у Владимира Ильича. Откуда у меня рога? Вспоминай человеческий язык во всех тонкостях и нюансах.

Он чуть повернул голову, прислушиваясь к плеску воды со стороны плотно закрытой двери ванной комнаты.

Михаил сказал с неловкостью:

– Видел в кино, все женщины перед сном…

– Держись, – ответил Азазель. – Ты сейчас, как все люди. Каждый человек носит в себе гены Люцифера из-за прелюбодеяния Евы, но и частицу Творца. Только у тебя это заметнее.

Михаил поежился.

– Ничего себе, заметнее. Элементаль и я в одном теле! Элементаль во мне не совсем просто гены…

– Все люди чуют мощный зов Сатана, – ответил Азазель, – только объясняют своим неандертальским прошлым… Так что ты не так уж и уникален. Ладно, иди и высвободи в себе неандертала!

Они вернулись в гостиную, Азазель развернул его в сторону спальни и мощно хлопнул по спине. Михаил невольно сделал пару шагов, а когда оглянулся, Азазель уже исчез, словно его и не существовало вовсе.

Обизат в душевой весело пищит песенку из нового кинофильма, Михаил ушел в спальню, а там, уже под одеялом, с неловкостью вспомнил исчезнувшую Аграт, а следом и Синильду, что оставила в его мохнатой и заскорузлой душе наемника светлый след, а самого архангела ввергла в жгучий стыд, смятение и сладкую тоску. Хорошо, элементаля тогда в нем еще не было.

Сейчас и того хуже, на веку Макрона немало женщин побывало в его постели, да и сам в чужих без счета, но то другое, там все не снимая лыж, на бегу, грубо и брутально, а здесь этот нежный цветок с чистыми наивными глазами лезет к нему в постель, чтобы потом с гордостью «носить его дитя в своем чреве».

Слишком как-то откровенно, хотя вроде бы и все правильно, дети должны рождаться от сильных мужчин, а не больных астматиков, однако все равно неловко, а девочка еще не умеет маскировать искренность дымком красивых и пустых фраз о внезапном влечении, сексе без обязательств, романтическом импульсе и прочей несуществующей хрени.

Дверь приоткрылась, из коридора резко блеснула в глаза и упала на постель яркая полоса света. Следом проскользнула Обизат, сама как луч света, неслышная и светлая, рывком отбросила прикрывающее ее широкое полотенце и быстро, будто лисенок, скользнула к нему под одеяло.

– Ой, я такая холодная!

– Как лягушка, – подтвердил он, – ладно, грейся. Бить не буду.

– Можешь бить, – заверила она преданно, – только не прогоняй!..

– С чего бы я стал бить, – проворчал он.