Гай Маркос – Тун. Лето в розовом городе (страница 4)

Я надела пижаму и открыла защелку именно в тот момент, когда охранник, потеряв терпение, со всей силы ударил в дверь. Меньше всего он ожидал увидеть мою лысую голову на уровне своей груди.

– Вас ждет Шах, – выдавил он.

Я видела, как напряжены остальные, словно над их головами медленно раскачивался топор, а жить им или нет – решать мне. Но я послушно проследовала в огромный кабинет, где любила прятаться полжизни назад. Столько лет прошло, а я все равно чувствовала себя среди этой роскоши маленькой и неприметной. За столом восседал он. Авторитет среди влиятельных людей диаспоры. Любовь и боль всей маминой жизни. Мой отец.

Всхлип возле стены заставил меня оторваться от разглядывания своих тапок.

– Мама?

С тех пор как она завела новую семью, родители делали вид, что их ничего не связывает. Мы не виделись месяцев десять, не меньше. Я хотела приблизиться, но мама остановила меня движением руки.

Отец кивнул, и конвой, который сопровождал меня, тут же скрылся за дверью. Тишину в комнате нарушал лишь слабый шум от процессора где-то под столом. Я переминалась с ноги на ногу, незаметно щипая ту, что больше пострадала. Боли я не чувствовала, хотя отчаянно этого хотела. Уж лучше боль, чем стыд.

Мать продолжала всхлипывать, а отец – делать вид, что меня не существует. Так продолжалось бы вечность, если бы не звонок. Мы с мамой невольно вздрогнули.

Отец бегло говорил на родном языке, которому долго и упорно пытался меня обучить. Но, видимо, мое нежелание оказалось сильнее, и в конце концов сдались и он, и репетитор. Сейчас же я ругала себя за упрямство, потому что понимала одно слово из десяти. Однако мне, пусть не сразу, но удалось сложить пазл. Комната закружилась, а я еле устояла на ногах.

Он хотел меня куда-то отправить! Куда?! Зачем?! От ужаса я даже не пыталась вытереть слезы.

Он закончил разговор и положил телефон на место.

– Пап… – начала было я, но сильный удар кулаком по столу заставил подпрыгнуть меня, маму и всю канцелярию.

– Не смей говорить со мной! Не смей поднимать глаза! – прогремел его голос. – Всю жизнь! Всю жизнь я работал, чтобы дать тебе все! Для чего? Чтобы ты меня опозорила?! Чтобы мое имя ассоциировалась с пьянками и поджогами?!

Мать отвернулась и заплакала в голос.

– Я не позволю тебе безнаказанно портить людям жизнь! Четвертая тоже умерла! Но знаешь, что я тебе скажу? Им повезло больше, потому что они не будут жить с клеймом убийцы!

Я не убийца!

– Тебя подобрали на улице! Я найду того, кто сделал это с тобой, чтобы поблагодарить.

Мои глаза расширились от ужаса: сделал что?

Но отец меня опередил:

– Тебя обрили, как поступают с дешевками во многих странах!

Мои руки инстинктивно прикрыли голову, словно наготу.

– Будет суд, но так легко ты не отделаешься. Ты улетаешь отсюда через четыре часа. Я не могу постоянно видеть рядом с собой отражение своих неудач! Собери все, что понадобится, потому что больше ты в этот дом не войдешь!

Я умоляюще посмотрела на мать в надежде хоть на малейшую поддержку, но та не поднимала глаз. Слезы собирались на кончике ее всегда аккуратного, но сейчас слегка распухшего носа и падали на платье, образуя темное пятно на груди.

Как всегда, ничего. У нее была новая жизнь, новый муж, новый ребенок. И в этом новом мире мне не было места. Горечь и обида саднили сильнее, чем надорванное горло. Да, я совершила ошибку, но они не могут избавиться от меня, как сделали это друг с другом!

Я подошла к столу. Ладони легли на холодную поверхность, и передо мной оказалось лицо отца. Слова давались мне с трудом, но я никогда не говорила так твердо и не мыслила так ясно. Годы обид желчью полились из меня, но я не могла, да и не хотела останавливаться.

– Накажи меня как угодно, но тебе не выбить из меня ваши гнилые гены!

Последнее, что я запомнила из жизни до, – сильная пощечина и мгновенно наступившая тьма.

Глава 7

Лежа на полу, скрепкой я сделала очередную насечку на ножке кровати. Как в тюрьме. Всего их было двадцать шесть. Двадцать шесть дней слез. Двадцать шесть дней молчания.

Ровно двадцать шесть дней назад я очнулась по пути в аэропорт. Геворг, хороший знакомый отца, летел в Ереван и охотно согласился отвезти меня «домой». Ему запретили говорить со мной, но он все же проявлял некоторую заботу.

В аэропорту Звартноц самолет приземлился глубоко за полночь. Признаться, я ожидала, что мы сядем где-нибудь в поле, неподалеку от сарая, именуемого аэропортом, но Звартноц меня удивил. Чистый, небольшой, построенный с умом. Приветливые сотрудницы умело расправлялись с потоком пассажиров и одинаково хорошо владели что родным армянским, что русским, что английским. Я была слишком раздавлена минувшими событиями, но именно с этого момента началось сравнение исторической родины со страной, которую я считала своим домом.

Веселый галдеж прибывших и встречающих подхватил нас с Арменом. Я же еще никогда не чувствовала себя такой одинокой и ненужной. Ничьи глаза не искали меня в толпе, ничьи руки не тянулись, чтобы обнять.

Почувствовав это, Армен легонько коснулся моего плеча:

– Все будет хорошо, бала[4].

Прозрачные двери сомкнулись за моей спиной, и я словно оказалась в сауне в теплой одежде. Выбора не было – пришлось стянуть с себя капюшон, обнажив бледную кожу, не знавшую солнца. Испытывая неловкость от любопытных взглядов, я порадовалась одному: здесь меня никто не узнает.

Через двадцать минут лихой езды мимо огромных казино и тихих окраин, под аккомпанемент шумной болтовни таксиста и Геворга, мы въехали в старенький двор. Типовая девятиэтажка, построенная в семидесятых годах прошлого века, с облупленным фасадом, освещенным единственной лампой, одиноко покачивающейся от малейшего дуновения ветра, – тут мне предстояло жить.

Бесконечно долгие шесть этажей в душном жутком лифте сумели вымотать сильнее трехчасового перелета. Наконец двери с шумом разъехались, и передо мной возникла пожилая дама с темно-красными, коротко подстриженными волосами. Геворг шагнул к ней, а я продолжала стоять как вкопанная, опасливо изучая женщину.

– Барев, Нара-тетя![5] – Геворг, сложившись вдвое, обнял и поцеловал ее в щеку. – Арам дома?

– Да, ждет тебя.

Геворг что-то сказал ей тихо и быстро, чтобы я не смогла разобрать, и подхватил чемоданы. Старушка печально взглянула на меня, виновато улыбнулась и задала какой-то вопрос. Я не поняла и продолжала стоять, опустив голову.

Появившийся вовремя Геворг прервал неловкую паузу:

– Она приглашает тебя в дом.

В дом, который я не покидала уже двадцать шесть дней.

С той самой поры, как я захлопнула дверь в свою нынешнюю спальню, меня практически никто не видел. В ту ночь я не сомкнула глаз. Слез уже не осталось, и я просто лежала, разглядывая новую клетку. Первые лучи солнца залили город неуверенным светом, и тьма стала стремительно отступать. Я слышала, как просыпался проспект, на который выходило мое окно.

Потолок был изучен вдоль и поперек, и я сползла с кровати, чтобы выглянуть на улицу. То, что открылось передо мной, навсегда останется в моем сердце. Арарат, величественный и прекрасный, воспарил над городом. Чистейшее небо делало его очертания четкими и такими близкими, что казалось, можно протянуть руку и коснуться его.

Каждое утро я стала просыпаться в 5:30, это был мой ритуал. Вдоль окна тянулся балкон, двери которого выходили в соседнюю комнату. Частенько я забиралась на подоконник и свешивала ноги, наблюдая за людьми и машинами. За двадцать шесть дней дождь прошел лишь один раз. На улице работала частная мини-пекарня, и с каждым рассветом в комнату проникал волшебный запах свежей выпечки.

За четыре недели добровольной изоляции я изучила привычки всех членов семьи. В семь просыпалась бабушка, я узнавала ее по шарканью. На десять минут она заходила в ванную и затем шла варить кофе.

Следом вставал мой дядя Арам, проделывал тот же маршрут и ровно в 7:30 появлялся на балконе с чашкой кофе и сигаретой. От дыма, пробиравшегося в мою темницу, я начинала покашливать. Вечность без сигарет! Вечность без телефона и интернета. Неприятно было сознавать, что и курила я назло отцу – самой мне никогда это не нравилось.

Однажды дядя попытался заговорить, но я устроила истерику. С тех пор я часто наблюдала через щель между дверью и полом, как он на пару секунд замирал возле моей комнаты и уходил на работу. Ровно в 7:45.

В 8:00 бабушка отправлялась в магазин, примерно в это же время просыпалась жена дяди – Седа. Все на том же балконе, тайком от свекрови, мужа и детей, она закуривала свою долгожданную сигарету и лишь после этого приступала к обязанностям по дому.

К приходу бабушки просыпались дети. Первым вставал мой двоюродный брат Микаэль и будил сестру, Назени. Ей было четыре, ему – три. Девочка жутко меня стеснялась, поэтому за все время мы столкнулись с ней не больше двух раз.

Примерно к девяти голод выгонял всех на кухню. Бабушка осторожно открывала мою дверь и оставляла на столе поднос с едой. Произносила: «Бари ахоржак, балес[6]» – и выходила. Мои торчащие из-под кровати ноги не шевелились, пока ее шарканье не затихало в коридоре.

Вынырнув из убежища, я подошла к столу. На этот раз яичница с помидорами и сладким перцем, два куска свежайшего хлеба, сыр, масло, кофе и абрикосовый джем. Бабушка готовила его уже неделю. Божественный аромат впитался в стены, одежду и, казалось, даже в кожу.