Гай Кей – Все моря мира (страница 63)

Сдержанный человек, неулыбчивый, но когда он улыбался – скажем, после того, как кобыла благополучно произвела на свет жеребенка, или когда его юный сын успешно проехался на норовистой лошади, – выражение его лица согревало. Дочь часто заставляла его смеяться. Солнце после дождя – так всегда говорила жена о его смехе. Она очень хорошо его знала; это его больше не смущало.

Когда он участвовал в скачках, ему было полезно внушать страх, чтобы его опасались на скаковой дорожке, но теперь в этом не было необходимости. Он даже стал известен как хороший рассказчик – приезжая в город по делам и останавливаясь в таверне, он часто делился историями о конях, о скачках. Всегда только об этом. Он никогда не позволял поставить ему выпивку. Карло вызывал скорее восхищение, чем любовь, но с недавних пор некоторые стали говорить, что он им нравится. Он был родом с юга. Его кожа говорила об этом. Очевидно, ездить верхом он научился там.

Одной кобыле скоро предстояло ожеребиться, это был вопрос нескольких дней. Он возвращался домой, навестив ее, когда увидел одинокого всадника, который подъезжал к воротам по тропе, идущей от дороги на Бискио. Всадник остановился на некотором расстоянии от ранчо. Это было необычно.

Карло запоздало увидел, что это женщина. Необычным было также то, что она приехала одна. Это не было особенно опасным здесь, при свете солнца, во второй половине дня, но женщине неразумно ездить одной. Да и не только женщине. Она не очень хорошая наездница; он отметил это непроизвольно. Всю жизнь занимался лошадьми.

Она стояла на месте, слишком далеко, чтобы он мог как следует ее разглядеть. Она смотрела на его ранчо. Это было красивое ранчо: пастбища, амбары, тренировочные круги, широкий низкий дом, построенный им в южном стиле, потом расширенный. Можно было видеть множество лошадей. Разумеется.

Почему-то он тоже остановился. Он стоял на месте и смотрел на нее. Солнце слева от него начинало садиться, был ветреный день, по небу бежали белые облака. Голубая луна восходила на востоке; еле видная при дневном свете, она все же присутствовала, как воспоминание.

Стоя между главным амбаром и воротами и глядя на север вдоль дороги, ведущей только сюда, Серрана почувствовал, как его сердце очень сильно стукнуло один раз. А потом ему показалось, что оно действительно остановилось на мгновение, прежде чем снова забиться. У него задрожали руки. Когда он снова зашагал к воротам, то обнаружил, что ноги у него тоже трясутся.

Женщина тронула коня с места и поехала вперед. Очень медленно.

Карло Серрана заплакал.

Они встретились у широких ворот из деревянных реек, высотой ему по грудь. Он подошел к ним первым и ждал.

Подъезжая, Ления увидела, что он плачет. Это обрушилось на нее как удар молота.

Это был он. Она узнала его издалека, после двадцати с лишним лет, после всего, что время и жизнь сделали с ними обоими. Она видела, как он шел по своей собственной земле, а потом резко остановился, когда заметил ее, тоже остановившуюся на дороге. Мальчик, которому не было еще и десяти лет, когда в последний раз…

Когда в последний раз она видела его, знала, любила. Всем своим еще не разбитым сердцем.

Она была высокой. Он помнил ее такой с детства, хотя, возможно, лишь потому, что был младшим братом рядом со своей сестрой и защитницей. Это могло исказить воспоминания. Он помнил отца высоким, а тот не был таким.

Все осложнялось тем, что они оба плакали. Никто пока не произнес ни слова. Они оба не были на это способны. Он не отличался разговорчивостью, а сейчас чувствовал… чувствовал слишком много, чтобы это можно было передать словами.

Она спешилась. Не слишком неловко, подумал он, следя за каждым ее движением – жадно, нетерпеливо.

Она пошла к воротам, возле которых он стоял, но остановилась (опять остановилась) на небольшом расстоянии от него.

Она оставила коня непривязанным, чего не следовало делать, но…

Она казалась ему такой красивой, и с ней было связано такое горе и воспоминание о горе…

– Я никогда не плачу, – сказала Ления. Первые слова.

От этого он заплакал только сильнее. Ему было трудно дышать. Он старался справиться с собой, делая прерывистые, болезненные вдохи.

Наконец он сказал сестре, Лении, после такого долгого перерыва:

– Я убивал людей дома. Ашаритов. Даже тех, кто учил меня ездить верхом. Я произносил… я всякий раз произносил твое имя и имя отца, когда делал это. Я был уверен, что ты умерла. Потом умерла мама, вскоре после этого. Я похоронил ее там, где люди помогли нам похоронить отца, под оливами.

Речь. Это была почти речь.

Ления покачала головой. И продолжала качать головой, вытирая рукавом слезы с глаз. С черных глаз, которые он так хорошо помнил.

– Ох, Карлито, – сказала его сестра.

Его никто так не называл с тех пор, как ее увезли. Он схватился руками за верхнюю перекладину ворот, чтобы удержаться на ногах. Он и в самом деле чувствовал, что вот-вот упадет. Но потом он протянул руки над воротами, и в конце обычного весеннего дня его потерянная сестра из утраты и воспоминания вновь превратилась в часть его жизни, в несколько шагов преодолев тот последний клочок земли Джада, что их разделял, и взяла его ладони в свои, и у ребенка, живущего в нем, из самого сердца вырвался крик. В нем была радость, и боль, и острое осознание потерянного навсегда времени.

Она должна была произнести это, сжимая его руки.

– Карлито, Карло, я была у них рабыней.

– Я так и думал, – сказал он. Он сжимал ее ладони так, будто никогда больше не собирался их отпускать. – Думал, что это так, если ты осталась в живых. Именно поэтому… именно поэтому я убивал, Ления, столько, сколько мог, перед тем как уехал на север.

– Когда умерла мама?

– Через четыре года. Она уже больше никогда не была прежней.

Она им пела, рассказывала сказки.

«Кто мог бы остаться прежним после того, что с нами случилось?» – подумала Ления.

– Я тоже это делала, – сказала она. – Я тоже убивала ашаритов. – Ей было поразительно трудно выговаривать слова. – Человек, которому я принадлежала, стал первым. Потом были другие.

– Хорошо. – Вот и все, что он ответил.

– Я… – Это было так трудно. – Я думала, что ты можешь не принять мое возвращение.

– Что?!

Его тон, его отчаяние, неприятие самой этой мысли – мысли, которая руководила ее жизнью с того момента, когда она опять стала свободной. Бальзам на рану, гноящуюся с того дня.

– Карлито, женщина, которую взяли в плен…

– Они тебя захватили, ты ничего не выбирала! – Теперь он почти до боли крепко сжимал ее руки. – Ления, ты здесь! Ты спаслась! Ты жива! О Джад, это лучший день в моей жизни.

Она склонила голову и поцеловала его руки.

– Правда? – спросила она. – Но… я слышала, что ты здесь несколько раз побеждал на скачках.

Ему потребовалось несколько мгновений, но потом он понял, что она его дразнит. Карло улыбнулся. Он в свою очередь поднял к губам ее руки и поцеловал их.

– У тебя есть жена? Дети?

Он кивнул:

– Мальчика зовут Страни, девочку Аура. – Имя их отца, их матери.

Сердце ее было полно до краев, подобно кувшину, куда налили слишком много воды.

– Пожалуйста, пойдем ко мне, и ты познакомишься с ними, – сказал он. – И с Анни. И увидишь моих лошадей. Здесь… здесь будет твой дом, на столько времени, на сколько ты захочешь. Навсегда.

– Сначала тебе придется открыть эти ворота, Карлито.

В ответ он опять улыбнулся. Хорошо сложенный мужчина, невысокий, но явно очень сильный и легко двигающийся. Он похож на отца, подумала она. В детстве он все время улыбался.

– Это я сделать могу, – ответил ее брат.

Его голос исцелял мир чуть больше с каждым произнесенным словом. Это ее даже пугало.

«Неужели тебе позволено стать счастливой?» – подумала она.

Он открыл ворота. Она вошла в них. Он махнул кому-то рукой, идя за ней, и один из мужчин подбежал и выскочил на дорогу, чтобы забрать ее лошадь.

Карло Серрана на всю жизнь запомнит те дни, когда к нему вернулась сестра – из мертвых, из изгнания, из пустоты, образовавшейся внутри него из-за ее отсутствия, – нежданная, любимая.

Две недели. Они рассказывали друг другу истории: делились общими воспоминаниями и теми, которые принадлежали только одному из них, так как их оторвали друг от друга совсем юными. Он учил ее ездить верхом правильно, или, по крайней мере, лучше. Он оказался терпеливым учителем. Лошади были любовью его жизни, такой же, как жена и дети. И теперь Ления. Снова Ления.

Анни, его жена, дар Джада, которого, по его мнению, он не заслужил, полюбила ее, как любила всякого хорошего человека, и еще больше потому, что Ления была его сестрой и она заставляла его улыбаться. Дети обнаружили, что у них есть тетя, неизвестная сестра их отца, которая приехала на время погостить.

Только на время. Пока только на время, сказала Ления. Она не захотела говорить, что может произойти потом. Сказала, что есть кое-что, что ей необходимо сделать.

Выяснилось, что она женщина со средствами. Со счетом в банке Серессы.

Карло преуспел за эти годы благодаря скачкам, начиная с того времени, когда приехал сюда очень молодым, но уже сильным – очень умелым наездником, даже агрессивным на скаковом круге. Он выиграл соревнование между претендентами и был допущен к жеребьевке на скачки в первый же год пребывания здесь, и его имя вытянули. Тогда – случайно, простая удача. Его никто не знал, ни один район не хотел иметь его своим наездником, никто не предлагал взяток чиновникам. Он был неизвестным. В последний раз.