Гай Кей – Тигана (страница 70)

– Прости, – наконец произнесла она. – Я не хотела. Я устала. Сегодня мне снились плохие сны. Чего ты от меня хочешь, Дэвин?

– Не знаю, – ответил он. – Наверное, я просто хотел найти друга.

Снова Катриана почувствовала, что на нее давят, и занервничала. Она поборола инстинктивное, нервное желание предложить ему пойти и написать письмо одной из дочерей Ровиго. И ответила:

– В этом я никогда не была сильна, даже ребенком.

– Я тоже, – ответил он, снова наклоняясь вперед. Он привел волосы в некое подобие порядка. И сказал: – Но между нами есть нечто большее. Ты меня иногда ненавидишь, так ведь?

Она почувствовала, как стукнуло ее сердце.

– Нет нужды обсуждать это, Дэвин. Я тебя не ненавижу.

– Иногда ненавидишь, – возразил он тем же странным, упрямым тоном. – Из-за того, что произошло во дворце Сандрени. – Он помолчал и прерывисто вздохнул: – Потому что я был первым, с кем ты занималась любовью.

Она закрыла глаза. Безуспешно попыталась сделать так, чтобы эта последняя фраза не была произнесена.

– Ты знал?

– Тогда – нет. Потом догадался.

Кусочки еще одной головоломки. Он терпеливо сложил их. Вычислил ее. Она открыла глаза и мрачно взглянула на него:

– И ты считаешь, что, обсуждая эту интересную тему, мы станем друзьями?

Он вздрогнул.

– Вероятно, нет. Не знаю. Я решил сказать тебе, что хотел бы этого. – Он помолчал. – Честно, я не знаю, Катриана. Мне очень жаль.

К ее изумлению, ее потрясение и гнев испарились. Она увидела, как он опять откинулся на спинку без сил, и она сделала то же самое, откинувшись на деревянное изголовье кровати. Немного подумала, удивляясь собственному спокойствию.

– Я не испытываю к тебе ненависти, Дэвин, – в конце концов сказала Катриана. – Правда, не испытываю. Ничего похожего. Это неловкое воспоминание, не стану отрицать, но не думаю, что оно когда-нибудь мешало нам в нашем деле. А ведь только это имеет значение, не так ли?

– Наверное, – ответил он. Она не видела его лица. – Если ничто другое не имеет значения.

– Я хочу сказать, что это правда, то, что я говорила: я никогда не умела дружить.

– Почему?

Снова кусочки головоломки. Но она ответила:

– Когда была девочкой, не знаю. Может, стеснялась, может, была слишком гордой. Я никогда не чувствовала себя своей в нашей деревне, хотя это был единственный дом, который я знала. Но с тех пор как Баэрд назвал мне Тигану, с тех пор как я услышала это имя, для меня все остальное в мире перестало существовать. Только Тигана имеет значение.

Она почти слышала, как он это обдумывает.

– Лед годится для смерти и конца, – произнес Дэвин.

Именно эти слова сказала ей Альенор.

Он продолжил:

– Ты же живой человек, Катриана. У тебя есть сердце, жизнь, которую надо прожить, возможность дружить, даже любить. Почему ты отказываешься от всего ради одной лишь цели?

И она услышала собственный голос:

– Потому что мой отец никогда не сражался. Он сбежал из Тиганы, словно трус, еще до битвы у реки.

Произнося эти слова, она готова была вырвать свой язык с корнем.

– О! – вырвалось у Дэвина.

– Ни слова, Дэвин! Не говори ни слова!

Он повиновался, сидя очень тихо, почти невидимый в глубине кресла. Внезапно Катриана задула свечу; теперь ей не хотелось света. А потом, благодаря темноте и благодаря его послушному молчанию, она постепенно сумела овладеть собой. Пройти мимо этого мгновения и не заплакать. Это отняло много времени в темноте, но в конце концов она смогла сделать глубокий, ровный вдох и поняла, что все в порядке.

– Спасибо, – произнесла она, не совсем понимая, за что благодарит его. Больше всего за молчание.

Ответа не последовало. Она подождала мгновение, потом тихо окликнула его по имени. Снова никакого ответа. Она прислушалась и вскоре различила его мерное, сонное дыхание.

У Катрианы хватило чувства юмора, чтобы осознать иронию случившегося. У него явно была трудная ночь, и не только в очевидном смысле слова.

Она подумала, не разбудить ли его, чтобы отослать обратно в его комнату. Если их увидят выходящими отсюда вместе утром, это, несомненно, вызовет удивление. Но Катриана обнаружила, что ей все равно. Она также поняла, что придает меньшее значение, чем ожидала, тому, что он узнал о ней одну правду и догадался о другой. Правду о ее отце, но больше о ней самой. Она задалась вопросом, почему это ее почти совсем не беспокоит.

Она подумала, не накрыть ли его одним из одеял, но удержалась. Почему-то ей не хотелось, чтобы он проснулся утром и понял, что это сделала она. Так поступили бы дочери Ровиго, а не она. Или нет: младшая дочь к этому моменту уже заманила бы его в свою постель и в себя, невзирая на странное настроение и упадок сил. Старшая? Она бы с волшебной скоростью соткала новый плед и укутала им Дэвина, прикрепив записку с родословной овцы, которая дала шерсть, и историей выбранного узора.

Катриана улыбнулась в темноте и устроилась поудобнее в кровати. Ее беспокойство прошло, и больше ей ничего не снилось. Когда она проснулась, едва рассвело. Дэвин уже ушел. И она лишь потом узнала, как далеко.

Глава XI

Элена стояла у открытой двери дома Маттио, глядя вдоль темной дороги в сторону рва и поднятого моста через него. В окнах замка Борсо одна за другой мигали и гасли свечи. Мимо нее в дом то и дело проходили люди, обменивались с ней лишь коротким приветствием или кивком или вовсе обходились без этого. Им предстояло сражение этой ночью, и каждый пришедший это знал.

Из деревни за ее спиной не доносилось ни звука, не виднелся ни один огонек. Все свечи были давно задуты, камины погашены, окна закрыты ставнями, даже щели под дверьми заткнуты тряпками или половиками. Все знали, что в первую из ночей Поста по земле бродят мертвецы.

И в доме у нее за спиной было тихо, хотя к этому времени тут, на краю деревни, собралось уже человек пятнадцать-двадцать. Элена не знала, сколько еще Ходоков присоединится к ним здесь или позднее, на месте встречи; знала лишь, что их будет слишком мало. В прошлом году их уже не хватало, и в позапрошлом, и они проиграли те битвы с большими потерями. Битвы Ночи Поста убивали Ходоков быстрее, чем такие молодые, как Элена, вырастали на смену. Вот почему они каждую весну терпели поражение и почему почти наверняка проиграют битву сегодня.

Ночь стояла звездная, на небе сияла лишь одна луна – белый полумесяц убывающей Видомни. И еще было холодно здесь, в горах, в самом начале весны. Элена обхватила себя руками, сжав ладонями локти. Всего через несколько часов, когда начнется сражение, небо будет другим, и ночь будет чувствоваться совсем по-другому.

Вошла Каренна, одарила ее быстрой теплой улыбкой, но не остановилась, чтобы поговорить. Сейчас не время для разговоров. Элена тревожилась за Каренну: она всего две недели назад родила ребенка. Ей еще слишком рано участвовать. Но она необходима, все они необходимы, и сражение ночи Поста невозможно отложить ради одного мужчины или женщины, ради чего бы то ни было, происходящего в дневном мире.

Она кивнула в ответ на приветствие пары, которую не знала. Они вошли в дом вслед за Каренной. Их одежда запылилась: возможно, они пришли издалека, с востока, приурочив свой приход к тому часу, когда закрывают окна и двери после захода солнца и в деревне, и во всех одиноких хуторах среди ночных полей. Элена знала, что за всеми этими дверьми и окнами жители южных предгорий будут ждать в темноте и молиться.

Молиться о дожде и солнце, о том, чтобы земля была плодородной весной и летом, чтобы осень принесла богатый урожай. Чтобы ростки пшеницы и ржи проклюнулись из влажной, черной, щедрой почвы, пустили корни и поднялись, пожелтели и наполнились обещанной зрелостью. Молиться – пусть даже ничего не зная в своих закупоренных темных домах о том, что в действительности должно произойти сегодня ночью, – чтобы Ходоки сохранили поля, урожай, пришли на помощь в трудную минуту и спасли им всем жизнь.

Элена инстинктивно подняла руку и потрогала маленькое украшение из кожи, висевшее у нее на шее. Украшение, которое хранило сморщенный обрывок «сорочки», в которой она родилась, как и все остальные Ходоки, появившиеся на свет в прозрачной оболочке.

В других местах Ладони повитухи называли «сорочку» знаком доброй удачи удачи. Говорили, что родившимся в ней детям уготована жизнь, благословленная Триадой.

Здесь, на далеких южных границах полуострова, в этих диких краях у подножия гор, существовали другие учения, другое знание. Здесь древние обряды уходили глубже, дальше в прошлое, передавались из рук в руки, из уст в уста от своего зарождения много веков назад. В горах Чертандо не считали, что ребенок, родившийся в «сорочке», защищен от гибели в море, и не полагали наивно, что он обречен на удачу.

Он был отмечен для участия в битве.

В этой битве, которая происходила каждый год в первую ночь Поста, знаменующую начало весны и начало всего года. В битве, что велась в полях и за поля, за еще не взошедшие ростки, которые были надеждой и жизнью, за обещание обновления земли. В битве за тех, кто жил в больших городах, кто был отрезан от правды земли, не ведая о подобных вещах, и за всех здешних обитателей Чертандо, что прятались за своими стенами, умея лишь молиться и бояться ночных звуков, которые, возможно, издают воскресшие мертвецы.