Гай Кей – Тигана (страница 69)

Альенор, которой было столько же лет, сколько усталой, постаревшей матери Катрианы. Это было действительно несправедливо. Почему она должна чувствовать себя такой виноватой, видеть во сне такие грустные, болезненные картины из-за того, что уехала из дома? Ведь мать сама дала ей кольцо, когда ей исполнилось четырнадцать лет, в тот год, когда умер младенец. Кольцо, которое говорило о ее принадлежности к Тигане, стране у моря, всем, кто знал эти древние символы, и больше никому.

Кольцо, по которому ее узнал Алессан бар Валентин два года назад, когда они с Баэрдом увидели ее, продающую угрей и только что пойманную рыбу в городе Ардин, расположенном на побережье рядом с ее деревней.

В восемнадцать лет Катриана не была доверчивой. Она не могла сказать ни тогда, ни теперь, почему поверила этим двоим и пошла с ними на прогулку за город, вверх по реке, когда рынок закрылся. Если бы от нее потребовали ответить, она бы сказала, что в Баэрде было нечто такое, что внушило ей доверие.

Именно во время этой прогулки они рассказали ей о ее кольце и о Тигане, и ось ее жизни наклонилась в другую сторону. С этого момента началось новое течение времени и появилась потребность знать.

Дома в тот вечер, после ужина, после того как мальчики легли спать, она сказала родителям, что теперь знает, откуда они и что значит ее кольцо. И спросила отца, что он собирается предпринять, чтобы помочь ей вернуть Тигану, и что он делал все эти годы. Единственный раз в жизни она увидела своего мягкого, безобидного отца в такой ярости, и это был единственный раз, когда он ее ударил.

Мать зарыдала. Отец метался по дому неуклюже, как человек, непривычный к ярости, и клялся Триадой, что не для того увез жену и дочь до начала вторжения игратян, до наступления осени, чтобы теперь снова окунуться в старые горести.

И вот так Катриана узнала вторую новость, которая изменила ее жизнь.

Младший из мальчиков начал плакать. Тогда отец с топотом выбежал из дома, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали в окнах. Катриана с матерью молча сидели и смотрели друг на друга еще долго после того, как испуганный ребенок постепенно затих на полатях над их головами. Катриана протянула руку и показала кольцо, которое носила в последние четыре года. Она спрашивала взглядом, и мать один раз кивнула, уже без слез. Потом они обнялись, и обе считали, что в последний раз.

Катриана нашла Алессана и Баэрда в самой известной гостинице Ардина. Она помнила, что стояла ясная ночь, обе луны были почти полными и поднялись высоко в небе. Ночной сторож в гостинице ухмыльнулся ей и попытался схватить, когда она проскользнула мимо него вверх по лестнице к комнате, которую он ей указал.

Она постучалась, и Алессан открыл, услышав ее имя. Его серые глаза, еще до того как она заговорила, странно потемнели, словно он предчувствовал новое бремя или горе.

– Я иду с вами, – сказала Катриана. – Мой отец был трусом. Мы сбежали до вторжения. Я намереваюсь искупить его вину. Но я не стану спать ни с кем из вас. Я никогда не спала ни с одним мужчиной. Могу ли я вам доверять?

Лежа без сна в замке Борсо, Катриана покраснела в темноте при этом воспоминании. Какой невозможно юной она, наверное, показалась им тогда. Но ни один из мужчин не рассмеялся, даже не улыбнулся. Она этого никогда не забудет.

– Ты умеешь петь? – вот и все, что спросил Алессан.

Катриана снова уснула, думая о музыке, обо всех песнях, которые она пела вместе с ними за два года путешествий по Ладони. На этот раз ей снилась вода – она плавала в море, дома, и это было ее самым большим, самым сладким удовольствием. Нырять за раковинами летом, в сумерках, среди перепуганных рыб, чувствовать, как вода обволакивает тебя словно вторая кожа.

Потом без предупреждения, без всякого перехода, сон изменился, и она снова очутилась на мосту в Тригии, в сгущающейся зимней темноте, пронизанной ветром, более испуганная, чем могла себе представить. Винить следовало только саму себя, свою гордость, свое мучительное, всепоглощающее, неумолимое стремление искупить вину за то, что они сбежали. Она увидела себя снова, увидела, как взбирается и балансирует на перилах, увидела черную, стремительно несущуюся, бурлящую воду далеко внизу и услышала, даже сквозь громкий рев реки, стук собственного сердца.

И проснулась во второй раз перед самым кошмаром прыжка. Проснулась от стука в дверь, который во сне приняла за стук сердца.

– Кто там? – крикнула она.

– Дэвин. Ты позволишь мне войти?

Катриана резко села на постели и натянула верхнее одеяло до самого подбородка.

– В чем дело? – крикнула она.

– Собственно говоря, я и сам не знаю. Можно войти?

– Дверь не заперта, – ответила она наконец. Убедилась, что одеяла ее полностью закрывают, хотя в комнате было настолько темно, что это не имело особого значения.

Она услышала, как он вошел, но увидела только очертания его фигуры.

– Спасибо, – сказал Дэвин. – Знаешь ли, тебе следовало запереть дверь.

Интересно, подумала Катриана, догадывается ли он, как сильно она ненавидит, когда ей говорят подобные вещи.

– Единственный человек, который может бродить сегодня по дому, – это наша хозяйка, а она вряд ли придет ко мне. Слева от тебя есть кресло.

Она услышала, как он нашел его и со вздохом откинулся на мягкую спинку.

– Наверное, это правда, – ответил он обессиленным голосом. – И я прошу прощения, мне вовсе не следует учить тебя, как о себе заботиться.

Она пыталась уловить иронию, но не услышала ее.

– Мне удавалось неплохо справляться без твоего руководства, – мягко сказала она.

Он помолчал. Потом сказал:

– Катриана, я честно не знаю, зачем я здесь. Сегодня у меня такое странное настроение. Мне так грустно, даже смешно.

В его голосе было нечто очень странное. Она мгновение поколебалась, потом, осторожно поправив одеяла, потянулась, чтобы ударить о кремень.

– Ты зажигаешь огонь в дни Поста? – спросил он.

– Как видишь. – Она зажгла свечу, стоящую у кровати. Потом, несколько жалея о своем ядовитом тоне, прибавила: – Моя мать зажигала одну свечу – всего одну, в память о Триаде, так она говорила. Но я поняла, что она имела в виду, только после встречи с Алессаном.

– Это странно. Так же делал и мой отец, – задумчиво произнес Дэвин. – Я никогда об этом не думал. И не знал, почему он так поступает. Мой отец был не из тех, кто объясняет.

Катриана повернулась и посмотрела на него, но он сидел, утонув в кресле, и крылья подголовника заслоняли его лицо.

– Напоминание о Тигане? – спросила она.

– Должно быть, так. Будто боги Триады не заслуживают полной преданности или соблюдения всех правил из-за того, что допустили такое. – Дэвин помолчал, потом прибавил задумчивым тоном: – Это еще один пример нашей гордости, не так ли? Той тиганской самонадеянности, о которой вечно твердит Сандре. Мы торгуемся с Триадой, качаем чаши весов: они отняли наше имя, а мы отнимаем часть положенных им обрядов.

– Наверное, ты прав, – сказала Катриана, хотя никогда не воспринимала это подобным образом.

Дэвин иногда высказывался в таком духе. Она не считала этот поступок ни проявлением гордости, ни торгом, скорее напоминанием самим себе о том, какая несправедливость была совершена. Напоминанием, как и голубое вино Алессана.

– Моя мать – женщина не гордая, – заметила она, к собственному изумлению.

– А я не знаю, какой была моя мать, – сказал он сдавленным голосом. – Даже не знаю, могу ли я назвать гордым отца. Наверное, я о нем тоже знаю очень мало.

У него действительно был странный голос.

– Дэвин, – резко сказала Катриана. – Наклонись вперед. Дай мне посмотреть на тебя. – Она проверила одеяла: они закрывали ее до подбородка.

Он медленно подался вперед; свеча осветила его безумно растрепанные волосы, порванную рубаху и явственные царапины и следы зубов. Катриану охватил гнев, который постепенно сменился глубокой тревогой, которая не имела к Дэвину отношения. Во всяком случае, непосредственного отношения.

Она скрыла свои чувства за злым смехом.

– Она действительно бродила по дому, как я погляжу. У тебя такой вид, будто ты побывал на войне.

Он с усилием выдавил из себя улыбку, но его глаза оставались мрачными, она это видела даже при свете свечи.

Это ее обеспокоило.

– В чем же тогда дело? – спросила она саркастично, но настойчиво. – Ты ее довел до бессилия и пришел сюда за добавкой? Могу тебе сказать…

– Нет, – поспешно перебил он. – Нет, не в этом дело. Это… совсем не то, Катриана. Это была… трудная ночь.

– Судя по твоему виду, трудная, – заметила она, вцепившись руками в одеяло.

Он упрямо продолжал спорить:

– Не в этом смысле. Это так странно. Так сложно. Думаю, я кое-чему здесь научился. Думаю…

– Дэвин, мне совсем не хочется выслушивать подробности! – Она рассердилась на себя за то, что подобные вещи заставляют ее так нервничать.

– Нет-нет. Не так, хотя да, вначале было так. Но, – он вздохнул, – по-моему, я узнал кое-что о том, что с нами сделали тираны. Не только Брандин и не только в Тигане. Альберико тоже. Они оба, и с нами всеми.

– Какое прозрение, – машинально пошутила она. – Наверное, она гораздо искуснее, чем ты воображал.

Это заставило его замолчать. Он снова откинулся на спинку кресла, и она больше не видела его лица. В наступившей тишине ее дыхание стало ровнее.