Гай Кей – Тигана (страница 144)

Подобной истории нужны декорации. Еще одной нитью из тех, что сплелись в мою – еще до того, как она стала историей, – было чтение книг об Италии эпохи раннего Возрождения. Хроники тех блистательных и жестоких времен помогли мне понять, насколько поздно пришли в Италию единство и национальное самосознание из-за жестокого соперничества между городами-государствами. Междоусобные войны не просто сделали их неспособными противиться амбициям французов и испанцев, но привели к тому, что итальянские города стали по очереди приглашать тех к себе – с условием, что пришлая армия как следует изнасилует и разграбит ненавистный Милан, или Венецию, или Флоренцию, или Пизу, принеся пользу тому городу, который прислал приглашение. Итальянский сапог превратился в мой полуостров Ладонь, принеся с собой желанную мне атмосферу оливковых рощ и виноградников, а моделью Брандина Игратского стал для меня условный герцог Борджиа или Медичи, высокомерный, образованный, чрезмерно гордый. Противостоящий ему Альберико был грубым, эффективным, наловчившимся выживать членом Политбюро.

Писатель Милан Кундера подкрепил мою зарождавшуюся тему тирании и выживания своими размышлениями о связи между завоеваниями народов и изменчивой сексуальностью: о том, что я назвал «мятежом во тьме». Подспудные идеи, с моей точки зрения, касались того, как люди бунтуют, когда не могут бунтовать, как мы ведем себя, когда мир сходит с рельсов, и как разрушенное самоуважение может пронизывать собой даже самые интимные уровни наших жизней.

Я хотел начать книгу о хитрости и обмане с откровенной лжи – и первое предложение первой главы ею и является. Я хотел поработать с музыкой, с мобильностью музыкантов в относительно иммобильном обществе и заново рассмотреть связь мага и источника из «Фьонавара», показав более темную ее сторону, – это желание воплотилось в порабощении Алессаном Эрлейна. Я надеялся исследовать в процессе восстания, о котором должна была рассказывать книга, идею зла, совершаемого хорошими людьми, увлечь читателя неоднозначностью и конфликтом симпатий в жанре, который был (и до сих пор остается) не склонен к таким подходам.

Спор Алессана и Эрлейна задумывался не просто сюжетным приемом, а чем-то применимым к реальности. Утверждение порабощенного чародея, что дороги Восточной Ладони при Альберико безопаснее, чем были при Сандре д’Астибаре, по замыслу должно было поднимать вопрос о допустимости достижения своих целей – даже восстановления уничтоженных имени и прошлого собственного народа – путем использования других людей в качестве невольных инструментов. Это также верно по отношению к ярости, которую ощущает мать Алессана при виде того, как ее сын хладнокровно пытается выстроить тонкое, сбалансированное, политическое разрешение ситуации для всего полуострова, в то время как для нее имеют значение лишь ненависть, кровь и утраченное имя Тиганы.

Это амбициозные составляющие для книги, которая одновременно замышлялась как романтическое приключение. Возникая, они пугали меня; даже теперь, рассказывая о них, я качаю головой. Но в основе всего этого лежит идея использования жанра фэнтези как раз для подобных целей: пусть универсальность фэнтези – рассказа о том, что случилось давным-давно в некотором царстве, – позволит эскапистской литературе стать чем-то большим и возвратить нас домой. Я пытался представить, что в руке у меня стилет, а не дубина, и потихоньку подбрасывал в историю эти темы, одновременно заставляя читателя переворачивать страницы далеко за полночь.

Я с благодарностью и удовольствием представляю себе, много лет спустя после первой публикации великодушно принятой книги, что так оно и было: те первые идеи, образы и желания легли в основание романа, темы встали на места, и люди не спали по ночам.

По крайней мере, так мне нравится об этом вспоминать.