Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 37)
Вероятно, поразить его было труднее всех в Аль-Рассане, но это после фраз, которыми они только что обменялись, было полной неожиданностью. Восторг, бурный и быстрый, вскипел в нем и так же быстро угас. Он убил ее возлюбленного в это утро. Отца ее детей. Надежду на будущее.
– Меня обвиняли во многом, но в этом – никогда, – ответил он, пытаясь выиграть время.
Но она не позволила ему этого сделать.
– Вот и хорошо, – сказала Забира из Картады и, привстав на цыпочки, поцеловала его в губы, медленно и очень искусно.
«То же самое сделала со мной другая женщина, не так давно», – подумал ибн Хайран, прежде чем всякие подобные ассоциации испарились. Женщина на террасе шагнула назад, но только для того, чтобы начать – шелковые рукава упали к плечам, обнажив белую кожу рук, – расплетать свои черные волосы.
Он смотрел как зачарованный, слова и мысли разбегались в полном беспорядке. Он смотрел, как ее руки спустились к жемчужным пуговицам верхней туники. Она расстегнула две из них и замерла. Эта туника не была верхней. Под ней ничего не оказалось. В необыкновенно ясном, мягком свете он увидел выпуклости ее белых грудей, похожих на груши.
У него вдруг пересохло во рту. Слыша, как хрипло звучит его голос, ибн Хайран произнес:
– Мои комнаты здесь, рядом.
– Хорошо, – снова сказала она. – Проводи меня.
Тут ему все же пришло в голову, что она, возможно, явилась сюда, чтобы убить его.
Но он не собирался ничего предпринимать. Его действительно никогда не обвиняли в устойчивости к соблазну. Он подхватил ее на руки; она была тонкокостной и стройной, почти невесомой. Ее аромат окутал его, и голова у него на мгновение закружилась. Он почувствовал ее губы у мочки уха. Пальцы обхватили его шею. Кровь громко стучала у него в ушах, пока ибн Хайран нес Забиру к двери в свою спальню.
«Неужели так действует возможность близкой смерти? – подумал он, и то была его первая и последняя ясная мысль на ближайшее время. – Неужели именно это так меня возбуждает?»
Его кровать в большой комнате, увешанной сорийскими коврами, была низкой, усеянной подушками всех размеров и форм, выбор которых для любовных утех определили их цвет и ткань. Алые квадраты из шелка свисали с медных колец, вделанных в стену над кроватью и в резные деревянные спинки. Аммар предпочитал свободу движений во время занятий любовью, скольжение и переплетение тел, но среди его гостей в этой спальне были и те, кто получал самое острое наслаждение иным способом, а за долгие годы он завоевал репутацию хозяина, идущего навстречу всем желаниям своих гостей.
Но даже несмотря на это, даже обладая почти двадцатилетним опытом утонченных любовных утех, ибн Хайран очень быстро понял – хотя и не слишком этому удивился, – что женщина, так хорошо обученная, как Забира, знает кое-что такое, чего не знает он. И даже, как оказалось, в том, что касается его склонностей и реакций.
Немного позже он лежал, обнаженный, среди подушек и чувствовал, как ее пальцы дразнят и ощупывают его, вздрагивал от укусов и ощущал, как его плоть становится все более твердой в сгущающихся сумерках комнаты, когда ее губы снова прильнули к его уху, и она стала нашептывать нечто поразительное своим знаменитым, красивым голосом. Потом он широко раскрыл глаза в темноте, когда она стала проделывать именно то, что за миг до этого описывала.
Все обученные любовницы и кастраты двора Альмалика приехали из-за морей, из своих стран на востоке, где подобное искусство было частью придворной жизни за сотни лет до того, как Ашар совершил свое аскетическое бдение в пустыне. «Возможно, – мелькнула у Аммара смутная мысль, – путешествие в Сорийю даст мне больше, чем я себе представлял». И у него вырвался тихий смех.
Забира спустилась еще ниже, ее надушенная кожа скользила по его коже, ее ногти своими прикосновениями создавали контрапункт. Ибн Хайран услышал беспомощный вздох удовольствия и понял, что, как ни поразительно, этот звук вырвался у него самого. Тогда он попытался подняться, повернуться, принять участие, чтобы переливать любовь от одного к другому, но почувствовал, как ее руки, деликатно настойчивые, толкнули его на спину. Он сдался, закрыл глаза, позволил ей начать. Ее голос вскрикивал от восторга или шептал комментарии, чтобы служить ему, как он сам служил столь многим в этой комнате.
Это продолжалось с поразительным разнообразием и изобретательностью довольно долго. Солнце село. Комната уже погрузилась в темноту – они не остановились, чтобы зажечь свечи, – когда к нему начало возвращаться сознание: так пловец поднимается из зеленых глубин моря. И медленно, чувствуя себя почти одурманенным страстью, ибн Хайран начал кое-что понимать.
Она в это время лежала рядом с ним, перевернув его на бок. Одна ее нога обхватила его тело, она держала его плоть в себе, и ее движения были движениями морского прибоя, его настойчивыми, неуклонными подъемами и падениями. Он прошелся по ее соску языком, пробуя на вкус свою новую мысль. Не останавливая своего ритмичного движения – которое интуитивно совпадало с его собственным, глубинным ритмом, – она погладила его голову и отстранила ее.
– Забира, – прошептал он. Его голос звучал отдаленно и глухо.
– Тише, – пробормотала она, снова прикасаясь языком к его уху. – О, тише. Позволь мне заставить тебя позабыть обо всем.
– Забира, – вновь попытался заговорить он.
Тогда она сменила позу гибким и плавным движением и теперь очутилась сверху, двигаясь с еще бо́льшим пылом; его плоть все еще находилась внутри нее, во влажных ножнах. Ее рот опустился, накрыл его губы. Ее дыхание пахло мятой, ее поцелуи были похожи на пронизывающий огонь. Она заставила его замолчать, ее язык трепетал, как крыло колибри. Ногти ее вонзились ему в бок и прошлись сверху вниз. Он охнул.
И отвернулся.
Потом с усилием поднял руки и схватил ее за плечи; мягко, но так, чтобы она не смогла снова вывернуться. В темноте он попытался разглядеть ее глаза, но смог различить лишь тень ее лица в форме сердца и занавес ее черных волос.
– Забира, – сказал он, испытывая совершенно неожиданную боль, – тебе не нужно себя наказывать и сдерживать горе. Ты можешь предаться скорби. Это дозволено.
Она замерла, пораженная, словно ее ударили по лицу. Ее тело дугой выгнулось назад, и это было первое неконтролируемое движение за весь вечер. На долгое мгновение она застыла так, окаменевшая, неподвижная, а потом, испытывая искреннее горе и одновременно облегчение, Аммар услышал, что у нее вырвался хриплый, неестественный звук, словно что-то надорвалось в горле или в сердце Забиры.
Он медленно спустил ее вниз, и она вытянулась вдоль его тела, но не так, как во время их прежних соприкосновений. И во тьме этой комнаты, прославленной свидетельницы сплетений узоров страсти, Аммар ибн Хайран обнимал возлюбленную человека, которого он убил, и как мог утешал ее. Он дарил ей учтивость и пространство своего молчания, и она наконец дала волю слезам, оплакивая глубину своей потери, любовь, исчезнувшую в одно мгновение в этом горьком мире.
«В горьком, насмешливом мире», – думал он, все еще пробираясь наверх сквозь эти ароматные, обволакивающие зеленые воды. А затем, словно он действительно прорвался на поверхность сознания, ибн Хайран очутился лицом к лицу с истиной и признал ее: Забира сказала правду там, на террасе, когда садилось солнце.
Он сегодня убил жестокого, подозрительного, умного, бесконечно честолюбивого человека. Человека, которого любил.
Львы умирают. Любовники умирают, или их убивают. Мужчины и женщины в своей гордости и безумии совершают милосердные и чудовищные поступки, а звезды Ашара смотрят вниз и им все равно или не все равно.
Они так и не вышли из его комнаты в ту ночь. Аммар снова приказал принести подносы с холодным мясом и сыром, с фигами и гранатами из собственных садов. Они поели при свечах, сидя на кровати, скрестив ноги, в молчании. Потом они убрали подносы и задули свечи, и опять улеглись вместе, но не совершали движений страсти.
Они проснулись перед восходом солнца. В сером свете, который постепенно заполнял комнату, она рассказала ему, не дожидаясь его расспросов, что в конце лета обоих ее сыновей, по древнему обычаю, тайно отправили на воспитание к эмиру Рагозы – Бадиру.
Рагоза. «Она сама приняла это решение, – тихо сказала она, – сразу же после того, как доставили в Картаду поэму ибн Хайрана, в которой он критиковал и высмеивал правителя. Она всегда старалась опережать события, а поэма прозрачно намекала на грядущие перемены».
– Куда ты поедешь? – спросила она у него. К тому времени утренний свет уже проник в комнату. Они слышали пение птиц снаружи, а в доме – шаги деловитых слуг. Она сидела, снова скрестив ноги, завернутая в легкое одеяло, как в пастушескую накидку, на ее лице остались полосы краски после ночных слез, волосы беспорядочно спутались.
– Если честно, у меня еще не было времени подумать об этом. Мне только вчера утром приказали отправляться в ссылку, помнишь? А потом, когда я приехал домой, меня ждала весьма требовательная гостья.