Гай Кей – Дети земли и неба (страница 104)

Женщина улыбнулась, в первый раз.

– Боюсь, я буду чувствовать гнев, позволено мне это, или нет. Это право я оставляю за собой, – она покачала головой. – Простите меня. За то, что я сказала раньше. Я бы хотела остаться, если можно. По крайней мере, пока.

– Конечно, вы останетесь, – сказала Леонора. – Мне бы пригодился друг.

Она думала, что ее собеседница опять заплачет, но она ошиблась.

– Я умею быть другом, – сказала Юлия Орсат.

Отряд бойцов под предводительством Раски Трипона, известного повсеместно под именем Скандир, совершил еще два набега в Тракезии в ту весну. Они напали на еще одну османскую деревню и на казармы к северу от нее на следующую ночь, пока армия калифа находилась на севере.

Эта армия к тому моменту начала возвращаться обратно – фактически, ее погубили дожди, хотя в Тракезии об этом пока не знали.

Во время обоих набегов отряд поджигал жилища и казармы, как и раньше, а лучники под командованием женщины из Сеньяна расстреливали тех, кто пробовал убежать. В казармах они захватили десять лошадей – великолепный результат. Там они убили двенадцать солдат. Трое из них были совсем мальчишками, но они носили мундиры.

Скандир быстро увел свой отряд обратно на запад. Они всегда появлялись быстро, без предупреждения, подобно смерти.

После нападения на казармы они несколько дней отдыхали. Даница Градек совершала долгие прогулки вместе со своим псом. Тико охотился на зайцев, поймал одного и с гордостью принес ей. Одну ночь она провела вне лагеря, вернулась утром. Ее за это отчитали. Она извинилась. Они двинулись дальше. Они всегда двигались.

Обсуждался план возвращения на север, к главным дорогам через Саврадию, но они не знали, где находится армия, и решили, что останутся здесь и будут продолжать набеги.

Поэтому они все еще были на юге, когда до них дошли известия, что весенние дожди остановили наступление османов, и те не дошли до Воберга и других крепостей.

Скандир приказал на следующее утро седлать коней – к тому моменту их было сорок человек, – и они все-таки двинулись обратно на север. На усталую и павшую духом армию можно совершать налеты. Они воевали, сопротивлялись и создавали препятствия врагу, всегда сопротивлялись. Отказываясь, до самой смерти, примириться с переменами, происходящими в мире после падения Сарантия.

Чиновники на таможне никогда не просят подарков, но они их ждут. Существуют точно установленные расценки, сколько давать на разных уровнях. Если ты слишком щедр с тем, кто занимает более низкое положение на лестнице бюрократов, это часто становится известным, и более высокопоставленные чиновники останутся недовольны. Они не только сами буду ждать большего подарка, они обоснованно встревожатся из-за того, что кто-то нарушил нормы и протоколы. Не безрассудным джадитам нарушать упорядоченную систему.

Марин Дживо это понимает, и в прошлом его это забавляло. Этой весной, однако, его ничто не забавляет, и он не может сам себе внятно объяснить, почему он так задерживается в Ашариасе.

Он оплатил на таможне свои товары, продал их покупателям, с которыми они уже вели дела и прежде. Закупил шелк-сырец и драгоценные камни, приобрел партию пряностей из стран, расположенных дальше на востоке (их легко нести), чтобы доставить домой. Он мог бы купить больше, нанять дополнительных людей и мулов, но существует предел, после которого это становится неоправданным, опасным, вынуждает семью Дживо занимать деньги, и он уже достиг этого предела. И все-таки Марин медлит с отъездом.

Он распустил слух, что приобретет умеренное количество исфаганского перца, самого редкого сорта; он довольно дорого стоит здесь, но на западе эта пряность идет просто по баснословной цене. Никто пока не смог найти для него такой перец. Еще рано, год только начался. Он дал себе еще несколько дней, после которых – он клянется – он примкнет к каравану путешественников, или сам его соберет, и двинется домой.

Отчасти это из-за художника. Это он понимает. Перо Виллани является одной из причин того, почему Марину следует уехать – и почему он все еще здесь. Он только не понимает, почему этот серессец имеет для него такое значение.

Они разговаривали второй раз всего несколько дней назад. Виллани прислал записку в резиденцию купцов Дубравы, и они встретились во второй половине дня у палаток с едой возле развалин Ипподрома, где недавно наслаждались жареным ягненком.

Художник выглядел утомленным, бледным, осунувшимся. Он не был похож на человека, занятого работой, которая, возможно, прославит его. Он был погружен в себя. Раньше Марин этого качества в нем не замечал. Возможно, он становится таким, когда работает? Виллани пришел один, без слуги. Он тихо сказал:

– Вероятно, за мной следят. Пойдем со мной на базар, мне действительно нужно кое-что купить.

Марин пошел с ним. Он задал естественный вопрос:

– Возникла проблема? Раньше за вами не следили, насколько мы знаем.

– Теперь я пишу портрет калифа.

– В этом дело?

Виллани покачал головой.

– Лучше, если вы не будете много знать. Но я действительно хочу кое-что вам сказать. Я сделаю это на ходу, на базаре много людей, они слишком близко от нас.

Дживо отметил его тон, его серьезность.

– Я слушаю. И помогу, если смогу, – сказал он.

– Вы не сможете. Просто послушайте. Итак. Было бы разумно завершить те дела, которыми вы здесь занимаетесь, и покинуть Ашариас. Как только сумеете. Даже завтра, господар. Возможно, назревают беспорядки, и если это так, джадитам здесь будет грозить опасность.

– Что вам известно? – спросил Марин, которого будто обдало холодом. Да и как было не ощутить холод?

– Я не могу вам рассказать всего, что мне известно.

Они прошли еще немного.

– А вы тоже уедете?

– Мне нужно закончить работу.

– Но если есть опасность, как же вы?

Художник покачал головой. Он вынул из рукава свернутое письмо и сунул его Марину.

– Это для Старшей Дочери на Синане. Если вы будете так добры. В нем нет ничего, что грозило бы вам опасностью, если вас обыщут. Я вам клянусь.

Он был неестественно напряжен.

– Почему мне необходимо доставить письмо вместо вас? – спросил Марин. Но он понял. Его собеседник только посмотрел на купца.

– Вы можете предупредить тех серессцев, с которыми мы прибыли сюда, в качестве одолжения, – только и сказал он. – И, возможно, также Томо, если вы знаете, где он. Правда, было бы разумно с вашей стороны уехать, господар.

Тут они подошли к базару, и Виллани резко сменил тему, попросил помочь ему найти место, где можно купить новые кисти и шлифовальный брусок. «Порфир лучше всего подходит для этой цели», – сказал он.

Больше они ничего важного не обсуждали. Они расстались на базаре, после покупки нужных вещей. Марин спрятал письмо в рукав, и множество его вопросов осталось без ответа.

– Спасибо, – сказал Перо Виллани. Если бы у него настойчиво требовали ответа, Марин сказал бы, что художник выглядел полным решимости – и повзрослевшим.

И, несмотря на эту встречу, Марин все еще в городе, и это, конечно, глупо, после такого предостережения от человека, который желает ему добра и явно имеет сведения изнутри дворцового комплекса.

«Возможно, – думает он, – это как-то связано с войной?» Все ждут новостей. Тем не менее это маловероятно – вести из армии уже облетели бы город, какими бы секретными они ни были. Нет, это имеет отношение к чему-то такому, с чем Виллани столкнулся в стенах дворца.

Марин зашел так далеко, что даже велел своим охранникам достать мулов и подготовить купленные товары к путешествию. Он все еще ждет возможности приобрести перец – это безумие, он это понимает.

Но тогда было нечто такое во взгляде Виллани, и Марин понимает, что ему очень нравится художник, очень, и ему не хочется оставлять того здесь, даже если он ничего не может сделать (а почти наверняка он ничего не может сделать). «Не каждый поступок в жизни, – думает он, – продиктован рассудком».

Он посылает через пролив за Томо Агоста. Когда на следующее утро Агоста приходит, Марин просто говорит ему, что имеет основания считать разумным поспешить с отъездом обратно на запад, и предупредить об этом их спутников по путешествию сюда.

Кажется, Агоста не удивлен. Конечно, он не просто слуга.

– Синьор Виллани вам что-то сообщил?

– Да, я кое-что узнал.

– От него?

Марин колеблется.

– Да, – отвечает он. – Несколько дней назад.

– Но вы до сих пор здесь.

Марин пожимает плечами, теперь он раздражен. Иногда люди более умны, чем ты от них ожидаешь.

– Я уеду после последней попытки купить перец.

– Исфаганский?

– Да.

– Я могу вам это устроить. Возможно, придется подождать до завтра. Но если совет исходит от синьора Виллани, разумно послушать его.

– Ты что-нибудь знаешь?

– Только человека, у которого может быть исфаганский перец.

– Герцога Серессы больше боятся или любят?

Утро во Дворце Безмолвия. Сегодня по небу бегут облака, и освещение меняется, когда они заслоняют солнце, но к этому моменту живописец уже уловил тот свет и цвет, который ему нужен для сада и деревьев, для вида из окна и для лица калифа. Собственно говоря, он уже почти закончил.