Гай Кей – Дети земли и неба (страница 103)

Принц Джемаль сказал, что это должно стать объяснением – пока что, – если джадита заметят ночью на территории дворцового комплекса. Потом настанет момент, когда шокирующий портрет случайно обнаружат, и история изменится, и люди погибнут.

Он думал, что, возможно, женщины каждый раз менялись. Он не был в этом уверен. Невозможно быть ни в чем уверенным. Кроме того, что можно злиться и бояться, быть насмешливым, и все же погружаться в аромат и шепот, в гладкую плоть и желание другого человека, и чувствовать жгучую страсть, которую не опишешь никакими словами. И даже в глубине той темной комнаты существовали образы, которые он мог вспомнить – или придумать.

Утром, при свете, после той первой ночи, Перо Виллани умыл лицо холодной водой. Он выпил очень горячий утренний напиток, который здесь подавали. Потребовал еще. Этот вкус ему начинал нравиться. Пока не совсем, но напиток помогал ему окончательно проснуться, он обжигал язык.

Затем он отправился с эскортом во Двор Безмолвия, вошел в те же ворота, что и раньше, прошел по саду мимо апельсиновых деревьев и возобновил работу над портретом великого калифа – то дело, ради которого приехал сюда.

Во время работы он отвечал на вопросы о западе. О правителях и обычаях Серессы и других государств, насколько хватало его познаний, даже о доктринах Джада. Много вопросов, заданных этим низким голосом.

Потом, в тот второй день, Перо отвели посмотреть выступления мастеров стрельбы из лука, на зеленом участке в самом дальнем конце дворцового комплекса, откуда открывался вид на море. Там его приветствовал принц Джемаль и представил младшему брату, Бейету. Он дважды поклонился младшему принцу, тот кивнул в ответ.

Он наблюдал за Бейетом во время стрельбы из лука. Изучал его. Он чувствовал себя человеком, планирующим убийство. Бейет был немного похож на брата: не такого высокого роста, более стройный, с более пышной бородой, тоже черной. Более полные губы, более длинные волосы, не такой длинный нос на более худом лице. Оба принца участвовали в соревнованиях, которые проходили весело и со смехом. Оба искусно владели луком и стрелами. Бейет стрелял лучше, насколько понял Перо.

Это не имело значения.

Глава 24

Той весной, в одно ветреное утро можно было видеть корабль, идущий от острова Гьядина к меньшему островку Синан и обители Дочерей Джада. На его борту находилась Юлия Орсат, состояние которой стало причиной столкновения во дворце Правителя. Сейчас это состояние стало заметно всем.

Она сошла на пристань вместе с одной служанкой, и их проводили к зданию обители. Корабль тотчас же отправился обратно.

Старшая Дочь (она была вовсе не старой, эта новая Старшая Дочь) узнала о гостье от послушницы, прибежавшей раньше ее появления, и встретила девицу Орсат на террасе. День был теплым, хоть и облачным. На террасе они были защищены от ветра.

– Нет нужды напрасно тратить время, – сказала Юлия Орсат. – Я вам скажу, что мне от вас нужно, а вы мне скажете, сделаете ли это, и какова ваша цена.

Она была высокая, с темно-каштановыми волосами с рыжим оттенком, полная, а сейчас, когда ждала ребенка, она казалась еще более полной. Красивая женщина, очень юная. Она излучала гнев, как очаг излучает жар.

Леонора ничего не ответила, выигрывая время. Она подошла к столику сбоку и налила вино в бокалы, потом разбавила его водой. Подошла к женщине и протянула ей чашу, с улыбкой. Жестом пригласила Юлию Орсат сесть в кресло. Леонора тоже села, на свое обычное место, откуда открывался вид на море в сторону запада.

Она мягко сказала:

– Вы хотите родить ребенка здесь? Или присоединиться к нам на постоянной основе? Скажите мне.

Юлия Орсат бросила на нее гневный взгляд. Глаза у нее были зеленые.

– Я не собираюсь рожать этого ребенка. Вот что мне нужно от обители. Какие бы травы или методы вы ни применяли, я хочу ими воспользоваться. Потом мы можем побеседовать насчет того, чтобы я осталась.

Леонора отпила вина. Совсем чуть-чуть. У нее возникло ощущение, что здесь ей понадобится ее находчивость. Не так она представляла себе эту девушку, когда плакала из-за нее во дворце Правителя. «Это мне урок», – подумала она.

– Вы знаете, что это святая обитель, госпарко.

Женщина выругалась.

– О, пожалуйста. Я знаю, что на этом острове прервали больше беременностей, чем где-либо на всем побережье. Я думала, что у вас, по крайней мере, хватит честности это признать.

Леонора посмотрела на нее.

– Вы понимаете, что прошлая Старшая Дочь Джада мертва? Опозорена? Я выбрала другой путь для Синана. Возможно, вы немного опоздали, если прибыли с этой целью. Почему вы хотите убить этого ребенка? – спросила она.

– С какой стати, – резко ответила Юлия Орсат, – я стала бы объяснять мои причины женщине из Серессы, которой случайно улыбнулась судьба?

Леонора в ответ на это улыбнулась.

– Потому что вам, по-видимому, что-то нужно от этой женщины, которая, между прочим, родом из Милазии.

– Просто скажите, сколько на это нужно денег, и мы сможем продолжить. Мне совершенно все равно, из какого города вы родом.

– Боюсь, – сказала Леонора, – вам нужно будет кое-что объяснить до того, как мы обсудим другие вопросы. Но если вы отказываетесь, то я пойму вашу сдержанность. Я вижу, ваш корабль уплыл. Хотите, чтобы я предоставила вам один из наших судов, который отвезет вас обратно на Гьядину?

Она услышала, как ее обозвали словом, которое сочли бы оскорбительным на любом языке. Она пожала плечами. Повысила голос и позвала свою помощницу.

– Мариза, пожалуйста. Проводи госпарко Орсат на пристань и скажи Павло, чтобы доставил ее на Гьядину. По-видимому, она собиралась нанести нам лишь краткий визит, – Леонора встала. – Мне жаль лишиться вашего общества так скоро. Но, может быть, я ошибаюсь, чувствуя сожаление.

– Я не уеду, – возразила женщина из семьи Орсат.

– Нет, уедете, – ответила Леонора. – Мы даем приют тем, кто нуждается, и горюет, из сострадания и выполняя свой долг перед Джадом. А вы только злитесь и ведете себя вызывающе. Мне не составит труда приказать морякам и работникам погрузить вас на борт, как виноград или козу, если придется.

Впервые на лице женщины гнев сменился страхом.

Леонора снова медлила, стоя за спинкой своего кресла. Императрица научила ее так делать. Жди, пусть работает молчание. В конце концов она сказала:

– Хотите начать сначала, Юлия? Я готова это сделать, если вы готовы. Вино хорошее, прекрасное весеннее утро.

Юлия Орсат расплакалась. Не совсем неожиданно.

Она не захотела открыть имя отца ребенка, и почему отказывается его рожать. Она чувствовала невыразимую обиду на своего отца и покойного брата за то, что из-за них вся Дубрава узнала о ее положении.

– Защитить мою честь? Они отняли ее у меня!

– Они думали, что Марин Дживо вас обесчестил.

– Марин переспал с половиной женщин города, включая и мою сестру, но я никогда не была с ним. Никогда. Я… – она вздохнула. – Я не намерена это обсуждать.

– Очень хорошо. Вы хотите остаться здесь?

– Или провести жизнь, прислуживая родителям и сестрам, как опозоренная служанка? Вы это имеете в виду?

– Полагаю, да, – ответила Леонора. Она снова села. Теперь солнце светило над городом, облака в той стороне рассеивались.

– Я никогда не выйду замуж, – сказала Юлия Орсат. – У меня никогда не будет своего дома. И жизни тоже.

Леонора это обдумала.

– Мы можем жить многими жизнями, – сказала она. – Я не ожидала, что буду жить этой жизнью, – не было причины доверять ей остальное, но и не было причины не делать этого.

Она знала, что обители во всем мире джадитов предлагали услуги женщинам, не желающим рожать ребенка, которого зачали. Так поступала не только Филипа ди Лукаро здесь, на Синане. В деревнях были женщины, занимающиеся тем же.

Это было незаконно, запрещено, и делалось разными способами, иногда опасными – бывало даже, что это заканчивалось смертью. Она часто спрашивала себя, почему ей самой это никогда не приходило в голову. Те недели и месяцы слились для нее в одно размытое пятно. Время ускользало, бездумно. В обители возле Серессы помогли бы, если бы она попросила. Им заплатили достаточно денег. Женщины так часто умирали при родах, и едва ли было опаснее не доводить беременность до конца.

Где-то на свете живет ребенок, которого она никогда не увидит.

Каждый несет свое горе. Она сказала:

– То, что вы говорите, о своей жизни, которую считаете потерянной, – это то горе, которое вам дозволено. Оно ваше. Бывают войны, набеги, болезни, неурожаи. Города сдаются, и в них погибают мужчины и женщины, но наши жизни остаются нашими жизнями.

– О чем вы говорите? – теперь женщина слушала. Тот гнев, подумала Леонора, возможно, порожден умом, не получившим развития.

Она ответила:

– Ваше горе, мое… Каждая девушка из деревни, потерявшая своего отца, или видевшая, как любимый мужчина женится на другой, или уезжает, каждый ребенок, голодный или страдающий от побоев… пускай они мало значат в нашем мире, им не отказано в праве на свое горе. Или на радость, если она им досталась.

Юлия ничего не сказала.

Леонора вздохнула.

– Я плохо объясняю свою мысль.

– Нет, – возразила Юлия Орсат. – Кажется, я понимаю…

Леонора улыбнулась.

– Если понимаете, то у вас более ясная голова, чем у меня. Я пытаюсь сказать, что случившееся с вами – это тяжело, даже если где-то идет война. Даже если императоры или цари умирают. Вы имеете право на свою ярость.