Гавриил Хрущов-Сокольников – Рубцов возвращается (страница 22)
– Зачем же ты обманывала меня, говоря, что получила наследство… Зачем держала меня в таком богатстве… Зачем? Зачем? – Ольга рыдала…
– Ольга, не растравляй моего сердца… выслушай меня, и ты меня не осудишь… Вот уже два года, как мы разорены. Банкротство банкира, быстро унесло все мои капиталы… в Париже никто не подаст руку помощи, а с Россией я разорвала давно все отношения… Мне оставалось одно: продать мой отель, лошадей, экипажи, переехать с тобой в жалкое гарни и жить изо дня на день работой. Это было выше сил моих!.. Я не могла на это решиться… Казимир Яковлевич помог нам… Он не дал моим врагам и завистникам затоптать меня в грязь… Он платил за тебя и в пансион, и учителям, без него мы бы давно погибли… И все это бескорыстно…
– Бескорыстно?.. – как эхо отозвалась Ольга.
– Я давно уже замечала, что он неравнодушен к тебе: но что же могла сделать я?.. Я надеялась, что… эта страсть уляжется… и ошиблась… Вчера он просил у меня твоей руки, я ничего не сказала, не переговорив с тобой… Сегодня он явился сам… Я не знаю, что произошло между вами… Но он уехал в бешенстве! Ольга, дорогая моя, милая, спаси меня!! – вдруг меняя монотонный тон на страстно-нежный, со слезами в голосе заговорила она.
– Пойми, что, выйдя за него, ты будешь богата, будешь всесильна, что через твои руки пойдут тысячи, сотни тысяч, миллионы! Что ты можешь сделать столько добра, осушить столько слез!.. Он так тебя любит, он боготворит тебя!.. Не отказывай ему, умоляю тебя, заклинаю, пожалей меня! – и достойная женщина с рыданием опустилась на колени перед молодой девушкой.
Ольга вскочила в испуге и старалась поднять тетку, но та обнимала её колени и не трогалась с места.
– Помни, я заменила тебе мать… помни, что я любила тебя, как дочь!.. Как… – рыдания не дали ей кончить… начиналась истерика.
Последние слова, казалось, заставили решиться молодую девушку…
– Ну, да! Да! Делай со мной что хочешь, но только перестань плакать… – прошептала она.
– Так я могу написать ему, что ты согласна?.. – быстро и радостно спросила достойная дама, переставая рыдать.
Этот внезапный переход от горя к радости, казалось, окончательно поразил Ольгу Дмитриевну. Она пристально, пытливо взглянула на тетку, и в душе её шевельнулось подозрение, что все эти слезы и истерики одно актерство…
– Нет! Нет! Ни за что… никогда, никогда, доброй волей я не стану его женой!.. Ни за что!.. – проговорила она решительно, и достойная дама поняла, что сама виновата в этом внезапном обороте дела… Она готова была с кулаками кинуться на свою племянницу, бросить ее к своим ногам и выместить на ней все оскорбления и унижения, которые заставлял ее выносить Клюверс, но сдержалась. Практический ум подсказал ей, что с таким существом, как Ольга, опасно играть «ва-банк»…
Она сдержалась и молча вышла из комнаты, с достоинством, проговорив довольно равнодушно:
– Ну, как знаешь… Твое дело, не раскайся впоследствии…
– Тетя, тетя, прости меня, я не могу, это выше сил моих!.. – вслед ей прошептала Ольга…
Екатерина Михайловна остановилась на пороге.
– Успокойся, дитя мое… делай, как тебе подскажет сердце… Я не сержусь!.. – Это было последнее усилие, последняя реплика блистательно разыгранной роли, которую приняла на себя достойная женщина… Войдя к себе в комнату, она мгновенно изменилась в лице. Багровые пятна выступили у неё на щеках. Это был самый вернейший признак припадка бешенства. Целых десять минут бегала она по комнате, в бессильной злобе разрывая в клочки платки, дорогие кружева, словом, все, что попадало ей под руку.
Это была скверная, злобная, но, по счастью, мелкая натуришика. Порывы её злобы и бешенства со стороны показались бы слишком ничтожны, но если бы кто заглянул в её сердце, он бы ужаснулся – это была гиена в образе человеческом.
Полчаса спустя, приведя в порядок расстроенное лицо, она уже катилась по дороге к Флоренции и не доезжая, велела повернуть к вилле Амальфи и быстро взбежала на мраморную лестницу главного входа.
Клюверс, узнавший её экипаж из окна, поспешив ей на встречу и сам отпер двери.
– Что, жизнь или смерть несете вы мне?.. – быстро спросил он, когда дверь кабинета за ними затворилась.
– Ни то, ни другое… Надежду!.. – ответила Екатерина Михайловна.
– Только-то?!. – проговорил недовольным тоном миллионер: – не стоило и приезжать за этим…
– Вы меня не поняли… Девчонка уперлась на своем и нет надежды уговорить ее согласиться…
– Вот видите…
– Да, я говорю уговорить, но кто же мешает заставить согласиться! – достойная дама подчеркнула слово заставить.
– Но как же?.. Я вас не понимаю?
Екатерина Михайловна нагнулась к уху миллионера и сказала ему несколько слов шепотом…
– Вы понимаете, что после этого она уже не может отказать нам!.. – с усмешкой сказала мегера.
– Но вы, но вы, как посмотрите на это?..
– О, я так зла на эту скверную девчонку, так зла, что задушила бы ее своими руками… С радостью, с радостью!
– Только, конечно, вы не забудете нашего обещания…
– Можете ли вы сомневаться!.. Для вас я на все готов! Вы – ангел!..
– Я вам верю, вы – честный человек.
Постыдный торг был заключен.
Глава ХХIII
Бандиты
Прошло три дня.
Екатерина Михайловна не подавала виду, что сердится на Ольгу, и та начинала забывать противную сцену объяснения с нежданным женихом. О Клюверсе и слуха не было. По словам достойной дамы, он в тот же день, как получил отказ, уехал из Флоренции в Рим. Между тем, он и не думал выезжать из своей виллы, и между ним и Екатериной Михайловной были ежедневные сношения, дальнейший план действий был установлен окончательно.
Решено было, что на пути из Флоренции на виллу, якобы злоумышленники нападут на возвращающихся из театра дам, и увезут молодую девушку. Она должна будет очнуться только на вилле Клюверса, в его власти, и он предложит ей, как доказательство раскаянья, немедленно же повенчаться… Клюверсу удалось купить согласие одного заштатного греческого священника, совершить обряд у него на вилле, да и эту формальность он делал, собственно из-за щепетильности достойной дамы, боявшейся, чтобы слишком явный скандал с племянницей, проданной миллионеру, не стал известен в Парижских салонах. Продать для насильственного, хотя бы и законного брака племянницу, было только ловкой аферой!..
Наконец, назначенный для совершения преступления день наступил. С утра Екатерина Михайловна была чрезвычайно мила и ласкова со своей племянницей, и даже обещала взять вечером ложу в опере. Ольга была в восторге. Она страстно любила музыку, да и как не любить ее в той чудной стране, где, кажется, все, и воздух, и небо, и земля напоены одними несмолкаемыми мелодиями.
– Одно досадно, – говорила достойная дама, – не знаю, как и быть: Пиэтро, кучер, опять запьянствовал… проспится к вечеру.
– Все равно, тетя, можно поехать и в фиакре. Помнить, как бывало в Париже, – возразила племянница, которой он хотелось поехать в театр.
– Да, chere, то было в Париже, моем бесценном Париже, а не в этой дикой Италии. Ты только погляди, каким бандитом смотрит каждый кучер фиакра… мне просто страшно!
– Бандитом! – Ольга расхохоталась. Милая тетя, бандиты остались теперь только в романах, да в операх, ну откуда же им быть здесь, во Флоренции?
– Ох, и не говори, я сама слышала, что рассказывали про графиню Фиеско… Представь себе, ее прямо с бала, и наемной кареты, похитил герцог Персано и увез в свой палаццо [
– Ну, и что же?..
– Муж начал большой скандал, доходило до самого папы, тот дал развод, и она вышла замуж за герцога.
– Значит, все хорошо, что кончается хорошо, – с улыбкой отозвалась молодая девушка. Она и не могла предполагать, что старая виверша [
– Или постой, постой, вот еще не больше двух лет, маркиз Палиэзи, через подкупленного «кукиэре»[
Молодая девушка задумалась. Тон тетки казался ей не совсем искренним, но у неё и в мыслях не было заподозрить ее в предательстве. После обеда погода, как нарочно, разгулялась, было так тепло и ясно, что даже Екатерина Михайловна вышла посидеть на террасу и, наконец, согласилась послать управляющего в город за ложей и за хорошим, вполне верным наемным экипажем.
Через час хитрый итальянец возвратился; ему удалось купить ключ от лучшей ложи театра Перголо [
Опера шла блестяще. Марчелла Зембрих чаровала своих слушателей дивным, чисто художественным исполнением своей партии, и Ольга была как в чаду. Хорошее пение производило на нее всегда сильное действие, а тут, кроме этого, она чувствовала во всем теле какую-то сладостную истому, какое-то непривычное возбуждение нервов. Глаза её горели, дыхание было жарко, в голове как-то странно кружилось. Достойная тетушка пристально вглядывалась в разрумянившееся лицо молодой красавицы, и по временам, словно машинально, подавала ей хорошенькую бонбоньерку с конфетами.