Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 90)

Между тем время шло, наступил июнь месяц, и со всех концов немецких земель к Мариенбургу тянулись войска. Очевидно было, что встреча двух армий должна была произойти где-нибудь на границе Плоцкой земли.

Опоздав с наймом наёмных войск, благодаря проволочке и нерешительности третейского судьи императора Сигизмунда, думавшего до последней минуты, что ему удастся предотвратить вооружённое столкновение союзников и рыцарей, великий магистр разослал по всем конвентам строжайший приказ отослать к Мариенбургу половину всех гарнизонов и, по возможности, всех рыцарей и всех «гербовых».

Граф Брауншвейг, скрепя сердце, расстался с сотней земских ратников и двумя «гербовыми». Всё его войско в настоящую минуту состояло из десятка солдат, сотни ратников и нескольких кнехтов. Оставшийся при нём в качестве помощника брат Адам из Магдебурга хотя и отличался громадным ростом и чудовищной силой, но был глуп и самонадеян, как только может быть глуп германец, сознающий свою мощь и право сильного.

Почти ежедневно мимо замка по дороге, пролегающей вдоль границы рыцарских владений, пробегали курьеры с приказами от великого магистра. Они заезжали переменить лошадей и подкрепиться пищей в Штейнгаузен, и через них граф получал известия с театра войны.

Уверенность в победе рыцарей была в нём так сильна, что он не обратил внимания на то, что два дня не было ни гонца, ни известий от великого магистра.

Вечером 17 июля на закате солнца он был встревожен звуком рогов, раздавшихся за оградой замка. Ворота были, по обыкновению, заперты, подъемный мост поднят на блоках.

— Кто трубил? — быстро спросил он, подходя к внутренним воротам, у одного из караульных.

— Должно свои, наши трубы. Фриц пошёл узнать, — отозвался ратник.

— Отворите! Бога ради, впустите! — слышались голоса из-за ворот, — за нами погоня!

Комтур поспешил на башенку, венчавшую наружные ворота. У подъёмного моста толпилось человек восемь беглецов, кони их едва держались на ногах. Всадники были в самом жалком виде: безоружные, окровавленные. Но не было сомнения, они принадлежали к рыцарскому войску.

— Спускай мост! — послышалась команда комтура, и громадные деревянные блоки гулко завизжали, сматывая мостовые канаты. Но громадный мост не так легко было спустить. Один из канатов засел в блоке, и его громада повисла в воздухе.

— Иезус-Мария! Погоня! Погоня! Спасите, мы погибли! — вдруг закричали на все голоса беглецы, с ужасом всматриваясь в просеку.

Действительно, с визгом и гиканьем по просеке мчались десятка три каких-то всадников на поджарых лошаденках. Лица этих кавалеристов были дикие, ужасные. Косые глаза, широкие скулистые лица и, в особенности, войлочные высокие шапки с подогнутыми полями обличали в них киргизов или татар-ногайцев. Они с неистовыми криками мчались на своих сухих скакунах, размахивая волосяными арканами.

Ещё мгновение — и они перекрутили бы безоружную толпу беглецов, теснившихся у подъёмного моста. Комтур совсем растерялся. Стрелять в эту минуту по нападавшим из мортир, как бывало во время приступов литовцев, было рискованно — можно было перебить своих; он вырвал пальник из рук пушкаря и отошёл к лучникам, бежавшим по тревоге занять свои места за бойницами.

Но было уже поздно: один из татарских удальцов, промчавшись, как ветер, мимо кучки беглецов, ловко набросил аркан, петля затянулась вокруг шеи одного из моливших о помощи, и несчастный, выброшенный из седла, потащился вослед за ускакавшим татарином.

Момент был критический, времени терять было нечего, остальных беглецов ждала та же участь. В это время «гербовый» брат Адам, заведовавший подъёмным мостом и содержанием замковых рвов, видя, что мост не желает опускаться, по-своему решил задачу: одним ударом кинжала он перерезал упрямый канат, и мост с грохотом упал на ту сторону рва. Переправа через водяной ров была устроена, беглецы толпой кинулись на мост. Они были спасены.

— Что ты сделал, брат Адам?! — в отчаянии воскликнул комтур, бросаясь к воротам, — ведь теперь нам моста не поднять!

— А чёрт с ним, — проворчал брат Адам, — не кинется же эта татарва на наши ворота, они железные.

Татары, видя, что их жертвы ускользают, подняли оглушительный вой и вопль, покрутились на месте и вихрем умчались от стен замка. Только теперь решил граф Брауншвейг отворить ворота и впустить беглецов, так как иначе на их спинах в замок могла ворваться погоня.

Едва успели несчастные беглецы въехать в замковый двор, как к ним бросился весь гарнизон с расспросами.

— Прочь от неизвестных! Прочь! — послышался резкий, отрывистый приказ комтура. — Если вы промолвите хоть слово, я велю заковать вас в цепи! — обратился он к беглецам. — Идите за мной, сюда, — он указал дорогу в трапезную, сам взошёл последним и бережно запер за собою двери.

Он сердцем чуял, что случилось великое несчастие, но боялся, что известие, сообщенное гарнизону без достаточной осторожности, может вызвать панику.

— Что случилось? И что вы за люди? — резко спросил он, всматриваясь в измученные лица беглецов.

— Благородный граф! Несчастье, великое несчастье, — падая перед комтуром на колени проговорил красивый юноша, на лбу которого виднелась запекшаяся большая рана, — наше войско разбито, мой господин убит!

— Яков, ты ли это? — в ужасе воскликнул граф, узнавая в говорившем оруженосца одного из братьев штейнгаузенского конвента, брата Гуго.

— Да говори толком, где, когда, кем? — переспрашивал комтур, чувствуя, что у него выступил холодный пот на лбу при этом страшном известии.

— Миль двадцать отсюда, под Танненбергом, проклятых сарацинов была сила несметная, но господа крейцхеры приняли вызов на битву и сломили язычников. Мой господин был первым из первых, побежали проклятые литвины, мы за ними. А тут из лесу другое войско выходит. Сам великий магистр бросился с хельминцами, сломили и их, а тут из лесу третье, четвёртое, пятое, окружили со всех сторон, десять против одного!

Не считали мы безбожных сарацин, мы бились по колено в крови, клали врагов кругом без числа, да тут свои изменники хельминцы предались врагам, первые стали бить своих. Со всех сторон налетела орда татарская, одни стаскивают рыцарей с лошадей арканами, другие ползали под брюхами коней и взрезали им животы!.. Разве это война, разве это искусство воинское?!

Рассказчик замолчал.

— Да говори же ты, куда отступают наши? Что великий магистр, что маршал?

— Оба пали смертью храбрых! — мрачно отвечал оруженосец.

— Убиты? Убиты, говоришь ты? Но кто же командует теперь нашим войском? — воскликнул Брауншвейг.

— Нашего войска больше нет! Оно всё взято в плен, или легло на поле чести.

— Как? Всё войско? Быть не может? Ты ошибаешься, страх ослепил твои глаза. Этого быть не может! Почём ты знаешь, как ты мог всё видеть?

— Вместе с другими я тоже был захвачен в плен и бежал с товарищем ночью, я видел всех пленных, видел, как их записывали нотариусы короля Ягайлы, видел тела благородных рыцарей, великого магистра и великого маршала, счёл оставшихся в живых благородных рыцарей и всех павших. Их всех снесли к Танненбергской церкви, зачем мне лгать. Былого не воротишь.

— И сколько же пало моих храбрых братьев? — глухо спросил граф.

— Пленных не было и сотни, кроме гостей иноземных, остальные пали смертью храбрых.

— Но подумай, что ты говоришь! — в ужасе проговорил комтур, — их выступило с великим магистром свыше семисот. И ты говоришь, они все пали. Пали? — Он пытливо взглянул в лицо вестника.

Тот ничего не отвечал. Усталость и испытанные потрясения, очевидно, сломили его силы, он закачался и упал бы, если бы его не поддержали товарищи.

— И вы тоже подтверждаете, что рассказал ваш товарищ? — спросил, обращаясь ко всем беглецам, комтур.

— Клянемся именем Бога Всемогущего, он сказал правду! — заговорили беглецы. — Если бы не он, сгинуть бы нам в цепях у сарацин.

Сомнения в справедливости страшного известия больше быть не могло. Это понял граф Брауншвейг. Отдав строгое приказание не рассказывать людям гарнизона о жестоком поражении, постигшем крестоносную армию — под страхом тюрьмы и цепей, комтур отпустил беглецов и приказал накормить их, а сам бросился на площадку надворотной башни, чтобы удвоить на ночь меры предосторожности.

Во время его отсутствия на площадке картина перед воротами замка изменилась. Уже не три десятка татарских наездников, а несколько сот ратников из Литвы, Жмуди и Татар составляли полукруг перед воротами, на дальний полет стрелы. Очевидно, они хотели расположиться здесь станом.

— Что же вы не прогоните их из армат!? — крикнул комтур, подбегая к одному из пушкарей, стоявшему с фитилем у заряженной мортиры.

— Высокоблагородный господин! — отозвался за своего подчиненного начальник пушкарей, — подлые сарацины поставили впереди себя наших пленных. Стреляя, мы перебьем своих.

Граф бросился к бойницам и едва смог сквозь надвигающуюся тьму ночи разглядеть целый ряд столбов, врытых осаждающими перед своим становищем, и привязанных к ним пленников. На некоторых были ещё светло-серые плащи с чёрными крестами, в других по одежде нельзя было не узнать ратников крестоносного войска. Замечание пушкаря было основательно, стрелять было немыслимо.

Граф в негодовании разразился потоком проклятий по адресу осаждающих и направился к мосту, но и тут ждало его разочарование: подъёмный мост так и не был ещё поднят.