Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 92)

В течение ночи к жмудинским войскам князя Вингалы подошло много подкреплений. Разбившиеся в преследовании бежавших рыцарей на мелкие отряды, жмудины спешили теперь на соединение со своим князем. Они подходили, обременённые богатой добычею и пленными. Последних было так много, что у жмудин не хватало ни веревок, ни цепей, чтобы вязать их.

В плен захватывали только рыцарей да «гербовых», а простых пленных или отпускали на свободу, отобрав оружие, или, по капризу вождей, убивали тут же, вешая на первой попавшейся осине. Подобной участи подвергались, большей частью, поморяне да свои же братья литвины и славяне из захваченных немцами областей, пришедшие на Литву в рядах своих покорителей.

Им пощады не было! В умах полудиких лесных людей не укладывалось понятие о политике, ведущей часто родных братьев друг на друга из-за каких-то туманных идей. Для них измена братьям, родным по крови и земле, была самым страшным преступлением, и ей было одно воздаяние — смерть!

Усилившись таким образом, князь Вингала, безумно пылкий как всегда, думал, что ему и одному удастся совладать с немецкой крепостью, а потому, не дождавшись, пока смоляне подкатят таран к воротам, он подал сигнал к битве, и несколько тысяч жмудин с дикими криками и нечеловеческим воем, устремились на приступ.

Передние ряды несли длинные двойные лестницы, очевидно заготовленные в течение ночи. Дикий вой труб заглушал человеческие вопли, казалось, что стадо диких голодных волков бросается на добычу.

Князь остановил своих смолян, тоже рвавшихся вперёд вслед жмудинам.

— Стойте, братцы. От такого спеха толку не будет! — крикнул он. — Крыжаки — не мордва и не чудь, а храбрые воины. Не снести им своих голов.

Словно в подтверждение этих слов, на стенах Штейпгаузена сверкнул огонь бомбард, и громовой раскат выстрелов звучно прокатился над лесом. Камни брызнули во все стороны. Несколько воинов были ранены и со стоном поползли обратно к лесу. Но Вингала, не останавливаясь, достиг стен замка — и начался отчаянный приступ.

Из лестниц большинство оказались слишком короткие, только немногие достигали вершины стены, увенчанной зубцами, и зацепились своими крючьями. Словно муравьи встревоженного муравейника бросились к этому месту защитники и с мечами в руках встретили первых смельчаков, добравшихся по лестницам.

Бой был неравен — одного против десяти, и храбрецы после отчаянной битвы были сброшены в воду рвов. Вслед им по лестницам ползли отборные витязи дружины Вингалы, но и их постигала та же участь. Обороняющиеся оправились от первого удара и в большем порядке стали вести оборону. Некоторые из них, видя, что с одиночными воинами, долезавшими до вершины стены, с успехом могут бороться те, кто составлял обыденную стражу стены, бросились к громадным складам бревен и камней, приготовленным на случай приступа, и через несколько минут огромное бревно было принесено и сброшено на головы штурмующих. Лестницы были очищены, множество храбрых витязей изувечено, сам князь Вингала, подававший пример своим, ушиблен камнем в ногу. Приступ не удался!

Немцы запели на стенах свой победный гимн и градом стрел провожали отступающие колонны жмудинского князя.

Но князь Вингала был не таков, чтобы признать себя побеждённым. Он не дал своим витязям и получаса отдыха и снова повёл их к стенам замка.

На этот раз лестниц уже не было, но зато передовые воины несли целые пучки зажжённой смолистой сосновой сердцевины и разложили костры почти на полет стрелы от замка. Это было сигналом. Литовские воины стали выходить по два. Один нёс громадный щит из кожи дикого тура, непроницаемой для стрел и копий, другой — лук и целый пучок пернатых стрел, жало которых было оплетено берестой и смазано смолой.

Они быстро, парами, подбегали к кострам, зажигали у них весь пучок берест на стрелах, а затем направлялись к стенам замка. Несший щит прикрывал как себя, так и товарища от выстрелов немецких лучников, между тем как другой с поразительной быстротой выстреливал по замку весь свой запас пылающих и шипящих стрел.

В замке произошла настоящая паника. Хотя стены были каменные, но почти все здания — деревянные, либо крытые деревом или гонтом. Опасность пожара перепугала немцев, они с криками бегали по стенам, созывая товарищей, ушедших подкрепиться после двухчасового боя.

Князь Давид понял, что теперь только настало время действовать. Он перекрестился и подал знак своим смолянам.

Бесстрашно тронулись с места его дружинники, заняли заранее распределённые места вокруг машины и взялись за лямки. Но грузная махина не тронулась с места, хотя катки были всюду подложены, и народа было достаточно.

— Песню! — крикнул князь, видя, что усилия его людей пропадают бесплодно. И действительно, едва раздались первые, знакомые каждому русскому слова «дубинушки», как будто тяжёлая машина ожила и дрогнула.

— Эй, ухнем! Эй, ухнем! — гремели сотни голосов, и колоссальное сооружение, тихо заскрипев, двинулось вперёд, к воротам неприятельского замка.

Таран смоленцев

Немцы были так заняты тушением вспыхнувшего пожара и отбитием нового приступа войска князя Вингалы, что в первую минуту не заметили новой опасности, и только в то время, когда передние брусья тарана вкатились уже на подъемный мост, несколько ратников спешно заняли надворотную башню и начали бросать камни и лить кипяток на осаждающих.

— Вперёд! Вперёд! Ещё чуточку! Ещё! Ещё! — гремели голоса князя и его подручных воинов, и чудовищная машина со скрипом вдвинулась в нишу ворот. Князь Давид был у самой машины. Он подвергался тысячам опасностей, его шлем был во многих местах погнут каменьями и стрелами. Но он, казалось, забыл всякую опасность. Его жизнь, его счастье было там, за воротами этого грозного замка.

— Эй, раз! — крикнул он своим смолянам, раскачивавшим огромное бревно, и в ту же секунду глухой удар грянул в железные ворота. Они вздрогнули, но медные петли выдержали напор и не подались.

— Второй, дружней! Навались! — кричал князь, и действительно, второй удар, удесятеренный напором сотни рук, сорвал ворота с петель, они рухнули со звоном, открывая свободный вход на первый двор рыцарского замка.

Уже по первому известию о штурме ворот и сам граф Брауншвейг, и все его лучшие воины были внизу, наготове встретить нападающих.

Едва успели рухнуть ворота, князь Давид бросился вперёд! Его соколиные глаза издали узнали комтура графа Брауншвейга, которого он знавал по Вильне. Из всего крестоносного войска он одного его считал своим смертельным, личным врагом и, слушая только голос мести и ненависти, бросился на похитителя своей возлюбленной.

Дружная стена смолян бросилась за ним вслед.

Граф Брауншвейг был в полных боевых доспехах, с опущенным забралом и тяжёлой рыцарской секирой в руках. Он знал, что в пешем рукопашном бою секира удобнее длинного меча, и полагаясь на свою громадную силу, надеялся не только отбить приступ сквозь ворота, но даже сделать отчаянную вылазку.

— Вперёд! Вперёд! — крикнул он громовым голосом на своих ратников и с высоко поднятой секирой бросился на князя Давида.

Видимунд Хрущ, ни на шаг не отстававший от своего друга, быстро вскинул стрелу и хотел поразить рыцаря в забрало, но Давид удержал его.

— Оставь, он мой! Он мой! — крикнул он, и в свою очередь, бросился на немца.

Смоляне, послушные голосу своего вождя, устремились направо и налево от него, на скученных в тесном пространстве немцев. Началась жестокая последняя сеча. Немцы знали свою участь и сопротивлялись отчаянно. Но тщетны были все их усилия: тяжёлые смоленские топоры не давали им пощады, и немцы, один за другим, устилали своими трупами мощеный дворик замка.

Жестокий беспощадный бой-поединок продолжался, между тем, у князя Давида с графом Брауншвейгом. Граф узнал своего соперника. Теперь ему стало ясным отчаянное нападение смолян на Штейнгаузен. Он знал, что князь Давид бывший жених княжны Скирмунды!

Одно воспоминание о княжне, томившейся у него в заключении, заставило подняться дыбом все волосы на его голове. Он чувствовал, что холодный пот выступает у него на лбу, что ноги у него дрожат и слабнут руки. А страшный русский богатырь наступал всё ближе, всё смелее. Уже несколько раз графу, одному из первых бойцов всего ордена, приходилось отступать на несколько шагов, чтобы спастись от удара князя, в котором он видел теперь воплощённого небесного мстителя.

Он понял, что погиб! Защищаться далее у него не хватало ни силы, ни искусства. Он два раза чуть не выронил из рук секиру. Тогда адский план мелькнул в его голове. Он, защищаясь, начал отступать к дверям, ведущим в своё помещение. Дубовая, окованная железом, дверь могла на несколько минут задержать натиск победителя. Несколько минут. Но в течение их княжна Скирмунда была в его власти.

Видя отступление врага, князь Давид ещё отчаяннее стал нападать на комтура. Несколько раз ему удалось ударить его по шлему, но стальной шишак мялся от ударов, спасая своего обладателя. Единственное уязвимое место в рыцарских доспехах было под плечами — там, где наручи соединялись с броней, но поразить мечом в это месте было немыслимо, а стальные латы пробить было невозможно.

Будь в руках князя шестопёр или даже простой шар на цепи, он давно бы уже покончил с рыцарем, но мечом он мог только обезоружить врага или оглушить ударом в голову.