Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 50)

— Что королева? Что дети? — не дожидаясь, пока будут прочтены послания, спрашивал посланца король.

— Её величество королева лично подала мне письмо к вашему королевскому величеству, она находилась, благодарение Господу Богу, в добром здравии, — отвечал с поклоном вестник.

— Что же случилось такого, что королева и паны Рады тревожат меня здесь. Письмо королевы мог привезти обыкновенный королевский гонец, что случилось, говори толком?

— Пан краковский[78], его милость Яско из Тенчина, передал мне на словах, что орден объявил войну через герольда и что рыцари уже перешли польскую границу!

— Не может быть, ты не дослышал? — воскликнул Ягайло, — позвать сюда Олесницкого, пусть он читает, пусть он прочтёт донесение панов Рады!

Олесницкий не замедлил явиться и, сняв печати с двух свитков, медленно, но ясно прочел сначала письмо королевы Анны, в котором она заклинала мужа возвратиться скорее ввиду войны с крыжаками, а потом витиеватое донесение панов Рады, которое сводилось к известию, переданному в двух словах гонцом, что орден через герольда объявил войну польской короне и что орденские войска, по слухам, перешли границу и обложили крепостицу Золотырню. Паны Рады умоляли короля возвратиться скорее и принять меры к отражению врагов.

Во всё время, пока Олесницкий читал послание, король незаметно шевелил рукою на груди, очевидно, делая крестные знаменья, и дважды украдкой поцеловал свой шейный крест.

— Какой ответ прикажешь мне написать, мой августейший король и повелитель? — спросил с низким поклоном Олесницкий.

Королевский гонец из Кракова

— Ответ?! — переспросил Ягайло, и глаза его сверкнули каким-то странным огнём. — Ответ мой: теперь ночь, спать пора! — с этими словами он сделал рукой характерный знак, что говоривший может удалиться.

Владислав Выша присмотрелся к этому жесту ещё в Кракове, он почтительно ударил челом и вышел.

— Слышал? — обратился Ягайло к Витовту, когда они остались одни, — проклятые легки на помине!

— Этого надо было ожидать, немцы ждать не любят.

— А я всё думал, что дело обойдется миром, что они поймут, что правда на моей стороне.

— Жди ты благородства и правды от немцев! — Витовт усмехнулся, — у них где сила, там и правда! Но что же делать теперь в этих обстоятельствах?

— В этих обстоятельствах самое лучше — спать! — решительно сказал Ягайло. — Скоро полночь, а утро вечера мудреней.

С этими словами он встал и просил хозяина показать ему приготовленный для него покой. Витовт знал, что в такие минуты от Ягайлы не дождаться ни одного слова, повёл его в покой рядом, где на роскошно убранной шкурами зверей кровати было приготовлено пышное ложе.

Секретарь королевский, знаменитый подканцлер Тромба и немой гайдук, вечные спутники короля, уже были там. Король молча выслал всех, исключая немого, попрощался дружески с Витовтом, снял с груди большой золотой крест, повесил его над прилавком, стал перед ним наколени, и долго читал молитвы, потом лёг, закрылся меховым одеялом и приказал немому позвать капеллана.

Капеллан, тоже вечный дорожный спутник короля, очевидно, только ждал зова; он вошёл почти тотчас же и подошёл к засыпающему королю.

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа! — проговорил он тихо по латыни.

— Аминь! — почти беззвучно отозвался король. Капелан благословил его крестом, прочел молитву на «сон грядущий» и тихо удалился. А король уже спал.

На следующее утро он встал, по обыкновению, очень рано, и, как будто ничего не случилось, отправился на охоту. Витовт даже не удивился: это была не беспечность, не забывчивость, он хорошо знал характер своего родственника. Просто король не пришёл ещё ни к какому решению. Никто из придворных не смел, разумеется, напоминать королю о гонце из Кракова, да и сам пан Владислав старался спрятаться от взоров королевских, чтобы избавиться от обратного перелета в Краков на крыльях гонца.

Так прошло два дня. Вдруг однажды, среди охоты, король приказал своему стремянному трубить сбор. Первым подошёл Витовт.

— Я еду сейчас в Краков, — заявил ему Ягайло. — До Петрова дня ещё далеко, треклятые крыжаки много захватить могут.

— Что ж, в добрый путь! Когда встретимся? — спросил Витовт.

— Или ты забыл? За десять дней до Петрова дня в Червенске Плоцком.

— Я буду там раньше тебя, друг и брат!

— Увидим! — улыбнулся Ягайло в ответ, — а теперь, мой союзник и брат, еду немцам зубы заговаривать. Дойдут слухи, что я мирюсь с немцами — не верь! Без тебя ни в мире, ни в войне — ни единого слова. В том порукою моё королевское слово, и св. Станислав, покровитель Польши.

— Верю, — просто и искренно отвечал Витовт и братья горячо обнялись.

Через час Ягайло, почти без свиты, скакал по варшавской дороге, минуя Брест, а Витовт больше мили провожал его верхом.

— Помни уговор, время и место! — крикнул Ягайло на прощанье.

— Мне ли забыть! — отвечал Витовт. Они расстались.

С этого дня кипучая деятельность Витовта не знала предела. С утра до ночи на коне, он то обучал свои дружины пешему и конному строю, то смотрел на состязание лучников, давая за лучшие выстрелы награды, то присутствовал при литье бомбард и других новоизобретённых орудий, то делал опыты с ручными гранатами, которые предлагал какой-то заезжий волошский мастер.

Все вечера у него были посвящены переписке; он писал увещательные и призывные грамоты к удельным князьям, призывая их на войну с немцами. Каждое утро его доверенные гонцы, большей частью дворяне или бояре литовские и смоленские, выезжали в сопровождении более или менее нарядных конвоев с его грамотами; наконец, целое посольство из двух бояр, при окольничьем и двух подканцлерах, было отправлено в Москву к зятю, великому князю Василию Дмитриевичу.

Из Золотой орды к этому времени успел возвратиться молодой Туган-мирза; он привёз уже известный нам договор султана Саладина и сообщил, что сам султан Саладин на днях будет в Вильне.

Посланцы, вернувшиеся из Смоленска, доносили, что князья и бояре готовы служить ему головою и что три смоленских знамени, на свой кошт, придут в Вильню к вешнему Николе. Псков обещал ещё четыреста лучников, а Новгород — с каждого конца по десять панцирников да по пятьдесят бердышей[79]. Стародубские, Одоевские и многие другие удельные князья обещали помощь деньгами и дружинами, даже Олег Рязанский обещал прислать двести ратников да десяток дружинных панцирников. Про Жмудь и говорить было нечего: она шла поголовно — народ хотел лучше погибнуть в кровавом честном бою, чем на виселицах в крыжацких замках.

Криве-кривейто разослал всюду свою тройную кривулю — знак народной священной войны, и из недоступных дебрей Литвы и Жмуди стали стекаться к Эйрагольскому замку, назначенному местом сбора, тысячи таких удивительных дикарей, что даже сам жмудинский князь Вингала удивлялся.

Это, по большей части, были заросшие волосами гиганты со всклокоченными, подчас сбитыми колтуном пуками непокорных, жёстких волос, с лицами, на которых трудно было уловить даже искру чего-либо похожего на общечеловеческие чувства. Это были дикари в полном значении этого слова. Колоссального роста, исполинской силы, одетые в звериные шкуры, накинутые прямо на плечи, они напоминали собой диких зверей. Необузданные в проявлениях своей дикой натуры, они плохо уживались с подобными себе, и очень часто нож и дубина заканчивали начавшуюся размолвку.

Единственное, что производило на них какое-либо впечатление, это была тонкая палка с крючком, знаком криве, судьи и жреца Перкунаса. Она одна могла безнаказанно гулять по их обнаженным рукам и лицам. При первом прикосновении священной трости эти гиганты смирялись, и, падая ниц, молили о прощении.

Язык их был так груб и беден, что не только литвины, но даже жмудины мало понимали их гортанное хриплое наречие. Предводителем у них был ничем от них не отличавшийся вождь Одомар, такой же дикий и всклокоченный, как его подданные. Но, казалось, власть его была только номинальна: никто из этих диких людей не оказывал ему особых знаков внимания, даже не вставал при его приближении. Казалось, что единственное преимущество его звания было то, что он первый вырезал себе из тёплой ещё оленины кусок, который хотел, и пожирал его почти без соли, едва поджарив на угольях.

Остановившись в миле от замка князя Вингалы, эти дикари тотчас устроили себе жилища из сосновых ветвей, обложили их землею и дёрном, и усыпали мягким мохом. Они пришли целыми племенами, с женами, стариками и детьми. Им нечего было оставлять на прежнем пепелище, это были лесные народы, ещё не прикрепившиеся к земле, а громадные леса Жмуди давали широкий простор их скитальческим нравам. Вызванные из этих трущоб властными приказами своих криве, они шли туда, куда им указывали жрецы Перкунаса, и также покойно, как в своих лесных болотах, расположились в пущах Эйрагольского княжества.

Вингала и обрадовался, и отчасти испугался нашествия этих диких союзников. Но, по зрелом обсуждении, он нашёл, что в бою подобные исполины и по силе, и по неустрашимости будут незаменимы, но всё-таки старался создать из них нечто похожее на дружину, или, как тогда говорили, знамя.

«Знамя», или «хоругвь» на литовском и польском языках означало то же самое, что отдельный отряд, и действительно, в каждом знамени прежде всего мы видим верховых панцирников, вооружённых длинными рыцарскими копьями, затем тяжёлыми мечами и бердышами, т. е. топорами, насаженными на тяжёлых рукоятях.