Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 49)
— Бесподобно! — закричал Ягайло, едва старик успел кончить песню. — Дарю тебе целую копу грошей.
Старик встал, низко поклонился и снова опустился на скамью.
— Постой, — воскликнул Витовт, — ты пословицу литовскую забыл, старик, «что из песни слова не выкинешь» — тут ещё припев есть.
— Да я не смел, государь. Там про ленкишей-лехов поётся, — оправдывался старик.
— Что же ты думаешь, что я, живя в Кракове, лехом стал? — с улыбкой проговорил Ягайло. — Пой смело, старче, я такой же литвин, как мой брат и друг Витовт Кейстутович.
Старик повиновался, он снова повторил всю песню, но только с прибавлением куплета:
Витовт и Ягайло слушают Молгаса
— Это, может, было при Пястовичах, а не при мне, Ольгердовиче. Не будет у ордена лютей врага, чем я! Пой, вещий старик, пой ещё, пой всё, что знаешь! — воскликнул он. — Ты пробудил моё сердце, пой старик, и помни, что кроме нас никого больше нет здесь в покое, пой, всё что тебе придёт на душу, всё, чем полно твоё литовское сердце!
Снова зарокотали струны и снова, одна за другою, полетели с уст слепого старца вещие песни; он славил древних героев родной старины, пел о славных походах за море, пел о славном Гедимине, об удалом князе Кейстуте льве Литовском и вдруг затянул песню о великом князе Витовте и о его отравленных детях.
Витовт вспыхнул. Слёзы показались на его глазах, он хотел было броситься и удержать старца, но Ягайло остановил его и приказал продолжать песню. Когда раздались последние звуки трогательной песни, Ягайло снова взглянул на своего брата. Витовт тихо плакал, закрыв лицо руками. Ягайло вскочил со своего места и пылко, крепко обнял друга. Он говорить не мог, рыдание душило его.
— Понимаю, теперь всё понимаю. Бедные твои птенчики, Ваня и Юра. Кровь их до сей поры не отомщена. Клянусь тебе, года не пройдёт, отольётся немцам их кровь сторицею!
Витовт ничего не отвечал, он стиснул в своих могучих объятиях Ягайлу и целовал, целовал без конца.
— Спасибо старику, он меня до слёз довел! — воскликнул наконец король, садясь на своё место. — Кто научил тебя, старик, таким чудным песням, кто вложил тебе в уста этот чудный дар?!
— Научило горе безысходное, научила ночь тёмная, подогрела вечная злоба немецкая! — отвечал старик. — Всю семью, отца с матерью, с малыми детками-братьями немцы вырезали, дом сожгли, меня, как щенка ненужного, с пинками выгнали, когда ещё Пилены брали. Пошёл скитаться в чужих людях, со старыми певцами, им на лире подыгрывать, звать всякое литовское сердце бить недругов, немцев треклятых.
— И далеко ты был? — любопытствовал король.
— И в Москве был, и в Киеве, и в немецкой земле в Мариенбурге был, и вдоль-поперёк каждый год хожу по Жмуди моей родимой, что теперь в крыжацких руках изнывает. Ох, жутко, государь, и говорить, что там теперь делается! — воскликнул он. — Жизнь литовская считается хуже пса паршивого, участь наших девушек-полонянок хуже чем на орде в плену. Знаю я там один замок, сидит в нём красавица княгиня литовская, родственница твоя, великий государь, Скирмунда Вингаловна. Участь её хуже последней полонянки.
— Как, дочь князя Вингалы, твоего брата в плену? — сказал Ягайло Витовту. — Что же ты давно не сказал про это?
— Я не знал, что она жива. Слух прошёл, что она умерла. Мне сам брат говорил об этом месяц назад.
— А я государь, только две недели как из этого треклятого немецкого замка. Жива она, красавица, ласточка наша, да держат-то её в высокой башне, в тесном плену.
— И ты не ошибаешься, старик? Тут не может быть подлога? Комтур граф Брауншвейг, которому брат Вингала предлагал в обмен за дочь шесть пленных рыцарей, отвечал, что согласился бы и на меньший обмен, но что княжна волею Божьею умерла, больше даже, боярин Вруба видел её сам, своими глазами на одре болезни!
— Жива она, государь, жива! — снова падая на колени, со слезами проговорил старик. — Вот и доказательство. Он порылся в небольшом мешёчке, висевшем на его груди, и добыл оттуда маленькую деревянную щепочку, завёрнутую в чистую тряпочку. На ней, довольно четко, но тёмно-красными чернилами было написано по-литовски несколько слов. Витовт с любопытством оглядел эту оригинальную записку и передал её Ягайло. Тот повертел её перед глазами и возвратил Витовту.
— Словно кровью писана. Прочти, дорогой брат, — сказал он. — Я плохо разбираю.
— Тут только три слова, — проговорил Витовт.
— Но какие же, какие! — настаивал король.
— Спасите, погибаю! Скирмунда!
— Бедная! — воскликнул король, — но постой, старик, как эта записка попала в твои руки?
— Шёл я, государь, мимо этого самого треклятого замка крыжацкого — Тейнгаузеном прозывается, а слух о смерти нашей раскрасавицы по всей Литве идёт. Ну, думаю, зайду я в замок, крыжаки нас, слепых певцов, в замок пущают, наши песни слушают, только ни словечка не понимают да на лютнях своих хотят подыграть. Вот, думаю я, взойду-ка я в замок, хоть могилке княжеской поклонюсь, очень уж я любил княжну, в терему у неё не однажды певал. Ну, идём мы, я с поводырем, а поводырь-то у меня мальчонок хоть маленький, а куда шустрый, он за меня всё видит и мне говорит. Вот пришли мы в замок, а нас не пустили — проваливай, говорят, старик, пока жив. Ну, пошёл я с ним, с поводырем-то назад, да и говорю ему, возьми, мол, на память о башне той тюремной хоть камешек али черепочек. А он мне и говорит:
— Дедушка, в оконце сквозь стеколицу что-то белеется, словно будто жив человек. Дедушка, говорит, стекольцо одно поднялось, щепочка наземь летит. Не поднять ли? Говорю ему, беги скорей. Он подбежал к башне, а сам словно камушки выбирает, схватил щепочку — и ко мне. Говорит, дедушка, мне боязно, на щепочке-то словно кровью что написано! Тут я и понял всё! Зашёл я к одному верному человеку, он писанье-то мне и прочел. Жива она, великие государи, жива она, наша лебедь белая, наша ласточка ласковая. Спасите её, ради света глаз ваших, не отдайте её злым врагам на поругание.
Старик валялся на коленях у ног изумленных слушателей. Бесхитростный рассказ его поразил обоих. Первый собрался с мыслями Витовт.
— Слушай меня, вещий старик: ни слова об этой записке князю Вингале. Я его знаю: вспыхнет, как береста, ещё хуже напортит дело. Ступай ты лучше в Смоленск, разыщи там князя Давида, вот того самого, что в Эйраголе в заложниках жил. Шепни ему — княжна, мол, жива!
— Государь, великий государь, — воскликнул изумлённый старик, — ведь княжна Скирмунда — вайделотка!
— Исполняй, что я говорю! — сказал сурово Витовт, — и никому больше ни слова!
Старик молча поклонился. Он знал, что с Витовтом спорить нельзя и что у него часто порыв ярости сменяет самое сердечное благодушие.
— На сегодня довольно, не правда ли? — спросил он, обращаясь к Ягайле, который сидел насупившись.
— Даже слишком! — ответил он своим грубым голосом, — то, чего я сегодня наслышался, не забыть вовек.
— Спасибо тебе, старик, большое спасибо, — сказал Ягайло. — Вот тебе с руки моей кольцо-клейнод, носи его на здоровье, а помрёшь — передай другому лирнику, пусть из рода в род идёт сказ о том, что я и на краковском престоле остался таким же, как и был, литвином!
Витовт, со своей стороны, тоже одарил старца и сам вывел его за дверь. Братья остались теперь одни.
Король Владислав II (Ягайло)
— Ну, что скажешь теперь, дорогой мудрый друг, быть войне с треклятыми немцами или нет? — спросил Витовт, протягивая руки Ягайле.
— Прости меня, что я поколебался при виде пролитой крови. Я верю, что кровью полита вся моя несчастная родина. А уж если литься литовской крови, так уж пусть она льётся на боевом поле. Вот тебя моя рука, клянусь не положить меча в ножны, пока не обломаю рогов крыжакам, как тому дикому туру! За твоих детей, за всю кровь литовскую!
Витовт крепко пожал протянутые руки.
Глава XXVII. Вестник войны
Долго ещё говорили о предстоящем походе братья-государи, как вдруг шум у крыльца заставил Витовта узнать, в чём дело.
Он увидал в соседней комнате, наполненной стражей и придворными, молодого человека в краковском костюме с сумкой на груди. Он казался очень утомлённым, вся одежда его была покрыта снежной пылью.
— Кто ты? Откуда? — спросил Витовт, подходя к гонцу.
— Гонец из Кракова к его величеству, королю Владиславу.
— От кого? — переспросил князь.
— От её величества королевы и от панов великой Рады.
— Иди за мной! — сказал Витовт и повёл посланца в покой, где он только что разговаривал с королём.
Ягайло тоже заинтересовался шумом в соседнем покое, но, медлительный и ленивый в движениях, продолжал сидеть на топчане, хорошо зная, что если случится что-либо важное, ему доложат.
Вошёл Витовт, за ним молодой гонец. С первого же взгляда он узнал его: это был сын известного краковского мечника и его крестник Владислав Выша, племянник епископа Петра Выши, духовника покойной королевы Ядвиги.
— Как попал ты сюда, Владислав? Что случилось?! — воскликнул король, поднимаясь с места. Ему уже почудилось, не умерла ли нежно любимая им жена, королева Анна, не случилось ли чего ужасного в королевской семье, ведь гонец, подобный Владиславу, не мог быть носителем ничтожной вести.
— Гонцом к вашему королевскому величеству, — проговорил, склоняя колена, молодой человек, — от её величества королевы и от панов Рады. Вот письма, — он подал два свертка, завёрнутые в шёлковую материю.