Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 35)

Плакальщицы завизжали и завыли пуще прежнего, тиллуссоны и лингуссоны ещё громче затрубили в трубы, забили в бубны и тазы, а Вруба подал князю второй турий рог с алусом.

Князь выпил его до дна и махнул рукой, давая знать, чтобы процессия двигалась вперёд, а сам пошёл тотчас за носилками рядом со старым Врубою. Волнение печали, а отчасти хмельное пиво сделали своё дело: Вингала шёл качаясь, хотя в прежнее время и пять турьих рогов алуса не заставили бы его покачнуться.

Четыре сына покойного шли непосредственно за князем и своими громадными фигурами окончательно закрывали его от взоров толпы.

Наконец процессия подошла к самому Ромнову. Это была довольно большая и чрезвычайно густая роща, состоявшая исключительно из дубов и дубовой поросли. Несколько огромных дубов окружали небольшую полянку среди рощи, а впереди её возвышался гигантский дуб в несколько обхватов в ширину; под ним, на чисто отделанном дубовом же пьедестале, возвышалась грубо сделанная человеческая фигура с поднятой правой рукой. В сжатом кулаке этой руки виднелись серебрянные стрелы.

Это и был знаменитый истукан Перкунаса Эйрагольского, к которому со всех сторон Литвы и Жмуди в первое новолунье «собачьего месяца» (июня) сходилось и съезжалось несметное количество народа. Множество других литовских идолов стояло кругом дуба.

Перед ними на особом алтаре, сложенном из громадных нетёсанных камней, горел бездымный огонь — Знич. Три очередные девушки-вайделотки в белых платьях, с венками из белых цветов на головах, медленно ходили вокруг, и под звуки какого-то монотонного гимна подбрасывали на очаг Знича кусочки дубовой коры да изредка поливали огонь какой-то ароматической жидкостью, стоявшей тут же, в больших сосудах причудливой формы.

Вокруг Знича на коленях стояло до тридцати криве. Всё это были старики свыше 60 лет, в одинаковых белых с зелёным костюмах, в руках у них были длинные и тонкие палки, украшенные сверху двойной рогулею вроде ухвата — это был знак их достоинства. То были языческие жрецы и судьи, известные под именем «криве». Деревенские судьи, или «кривули», имели как знак своего достоинства такую же палку, но только с одним крючком наверху; наконец, сам верховный жрец и судия судей, или криве-кривейто, носил палку с тремя крючками. В этот день носитель этого главного знака власти стоял среди своих поверженных во прах криве перед алтарём Перкунаса, высоко воздев руки, бил себя в грудь и каким-то замогильным голосом пел нараспев молитвы; криве, склонив свои головы к самой земле, тихо ему вторили.

Кортеж подошёл к самой площадке.

Несколько правее священного дуба и изображения Перкунаса, возвышался громадный костёр, сложенный из смолистого дерева. Едва процессия остановилась, сам великий криве-кривейто важной поступью подошёл к носилкам, на которых лежал покойный, и коснулся его чела своей кривулей.

— Иди, доблестный Стрысь, садись на небесного коня и мчись в страну восточную, страну вечного блаженства! — нараспев воскликнул он и сделал знак лингуссонам.

Те мигом бросились со всех сторон к покойному и понесли его на костёр. Старый Вруба взял за повод боевого коня покойного героя и по мосткам возвёл вслед за ним на вершину костра. Лингуссоны привязали его крепко к высоким столбам, возвышавшимся там же. Вслед за Врубой один за другим входили родственники покойника; каждый из них нёс какую-нибудь любимую вещь убитого, клал её у ног его и, сделав низкий поклон, уходил.

Четверо сыновей покойного внесли каждый по громадному рыцарскому щиту и поставили их вокруг тела отца; наконец, после всех на костёр взошёл сам князь Вингала.

— Друг мой и мой вернейший слуга! — воскликнул он, остановясь перед трупом, — не привелось мне закрыть тебе глаза, не привелось мне надеть тебе на шею эту золотую цепь, награду храбрейшему из храбрых, позволь же мне возложить её хоть на мёртвого!

С этими словами князь действительно снял с себя и возложил на почившего друга драгоценную золотую цепь, низко поклонился покойнику и сошёл с костра. В это время от алтарика Знича двинулась процессия. Впереди шёл с зажжённым факелом сам криве-кривейто, вслед за ним — тоже с пылающими факелами — все криве, между тем как тиллуссоны раздавали родственникам и гостям познатнее незажжённые смолистые факелы.

Трубы загремели, плакальщицы вновь начали свои дикие завывания. Хор вайделотов грянул похоронную песнь, лигуссоны ударили в тазы, все присутствовавшие, вынув мечи, стучали ими о щиты и мечи рядом стоящих. Криве-кривейто шёл вдоль ряда провожавших и зажигал факелы о свой факел.

Кончив шествие, он остановился против лица трупа, воткнул свой факел в костёр и громко проговорил, снова взмахивая кривулею.

— Ступай, доблестный брат мой Стрысь, с этого несчастного света! Полон бо есть он всякого зла. Иди на вечную радость туда, где тебя ни подлый немец, ни хищный ленкиш[65] обижать не будет! Иди и приготовь родным твоим приятные обители!

Родные, а впереди всех князь Вингала, один за другим подходили к костру и втыкали в него свои факелы. Многие давали обеты страшной, непримиримой мести, другие шептали слова молитвы.

Подошли и четверо сыновей покойного. Они не сказали ни слова. Губы их были стиснуты, глаза сверкали. Поклонившись в землю праху отца, они встали, воткнули свои факелы в костёр, и словно движимые одним побуждением, вдруг как один подняли руки и погрозили кулаками на запад, в сторону немцев! Их мрачные атлетические фигуры, этот немой угрожающий жест, в котором виднелось столько ненависти, столько затаенной, дикой мести, был ужасен. Многие содрогнулись, даже сам князь Вингала не выдержал и шепнул стоявшему рядом с ним Врубе:

— Вот так молодцы! Живым немца съедят! Зови их в мою дружину.

Высоко взвилось пламя костра. Сухие смолистые дрова и сучья разом вспыхнули ярким пламенем, миллионы искр взвились в облаках смолистого дыма.

— А теперь за немцев! — крикнул своим громовым голосом князь Вингала.

Сожжение останков князя Стрыся Стрекосича

Вайделоты, лингуссоны и родственники покойного бросились к пленным рыцарям, круто притянутым к седлам верёвками, и хотели тащить их к другому костру, приготовленному рядом, как вдруг раздался резкий звук рога, и в ту же минуту на опушке показался воин из сторожевого полка. Он гнал своего коня в хвост и в гриву и ещё издали кричал:

— К оружию! К оружию! Немцы! Крыжаки!

— Гей! Стрелки по местам! — раздался зычный голос князя Вингалы. — Немцы на конях в лес не сунутся, а в лесу мы хозяева!

Отборная княжеская дружина мигом бросилась исполнять его распоряжение; вдоль опушки рощи, в которой помещалось Ромново, замелькали шитые кафтаны дружинников, вооружённых стрелами и копьями, а кучка стрелков-лучников спешилась, по указанию князя, на единственно доступном нападению месте — узкой просеке, ведущей к капищу. Между тем, вся остальная масса литвинов с диким воем бросилась частью к самому Ромнову, частью — обратно по дороге к княжескому посёлку.

Времена были тревожные, поэтому большинство литвинов явилось на похороны вооружёнными, только женщины и дети не имели в руках ничего, кроме факелов да смолистых ветвей.

Очевидно, немцы знали дорогу к Ромнову, или она была им указана каким-то изменником-литвином; но они чуяли опасность нападения на лес прямо с опушки, поэтому двинулись в обход рощи, как раз на ту сторону, где просека. Князь Вингала, как мы видели, предвидел этот манёвр.

Силы нападавших были довольно значительны. Кроме девяти братьев-рыцарей в белых плащах, собранных поспешно великим комтуром из трёх соседних со Штейнгаузеном конвентов, в походе принимали участие более двухсот гербовых, т. е. воинов дворянского происхождения, но не причисленных ещё к рыцарским братьям; да была тысяча человек наёмного войска.

Набег на Ромново, отстоявшее от конвента более чем на 70 верст, мог, разумеется, только тогда иметь успех, когда был бы совершен быстро. Это прекрасно понимали рыцари, поэтому весь их отряд был конный, чтобы в случае неудачи не рисковать быть до последнего истребленными фанатическим населением языческой страны.

Великий комтур Гуго Зоненталь, обитавший в одной из пограничных с Литвою крепостей-замков, едва узнав о взятии в плен двух рыцарей литвинами, немедленно послал к князю Вингале требование отпустить их на свободу, но князь был в Вильне. Их не пустили в Эйрагольский замок, а между тем страшный слух о том, что в отомщение за похищение княжны Скирмунды, оба пленника будут сожжены живьем на похоронах великого воина Стрекося, переходил из уст в уста, и литвины со всех концов края спешили к Ромнову.

Медлить было нечего; великий комтур в ту же ночь разослал гонцов по соседним конвентам и через день, во главе целого отряда, предводимого 9 рыцарями, вторгся в жмудинские леса.

Разумеется, слабое и малочисленное население пограничной полосы, обезлюженной постоянными набегами крыжаков, не могло дать сопротивления; женщины и дети уходили в непроходимые лесные чащи, а мужчины, захватив оружие, бежали к более укреплённым местам на защиту страны. Дикий гнусливый вой боевых литовских труб давно гремел по всей границе. Острожки и крепостицы, предуведомленные о грозящей опасности, тотчас затворяли ворота и готовились к обороне. Но немецкие всадники мало обращали внимания на встречающиеся по пути жилища. Разве что отставшие кнехты грабили и жгли брошенные пожитки да несчастные хижины; у рыцарей был другой план — захватить врасплох торжественное погребение в Ромнове, освободить товарищей, и при этом, разумеется, перебить, сколько попадется, литовцев.