Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 103)

Криве-кривейто не стал спорить. Он махнул рукой, и снова раздалось дикое, нестройное пение лингусонов и тиллусонов. Девушки-вайделотки подхватили княжну под руки и повели на верх костра.

Скирмунда совершенно спокойно начала взбираться на громадный костёр. Сопровождавшие её вайделотки выли и голосили самыми раздирающими душу голосами. Похоронные жрецы под мерные удары в металлические кружки и бубны затянули гимн смерти. Толпа, всё более и более опьяняемая диким зрелищем, неистовствовала.

Наконец, княжна дошла до последней площадки костра, на которой, привязанный цепями, висел на столбе сам комтур, её злейший враг, злодей, погубивший её. Проходя мимо него, она вздрогнула. Кровь бросилась ей в лицо. Ей готовился новый позор, она должна была умереть лицом к лицу с негодяем, надругавшимся над нею. Она вздрогнула от негодования и отвернулась.

— Заклинаю вас именем Прауримы, закройте мне лицо покрывалом, — простонала она, — вид этого злодея мне невыносим.

Две вайделотки тотчас исполнили её желание. Она теперь могла только слышать стоны своего мучителя-злодея, но не видеть его лица.

Наконец, она была возведена на второй, меньший костёр, и тонкая железная цепь, охватив её стан, прикрепила её к столбу.

— Скорей, скорей кончайте! — шептала княжна, — не длите мучений!

Настала роковая минута, сам криве-кривейто, раздав всем криве, князю Вингале и главнейшим начальникам жмудинским смоляные факелы, зажёг их о принесённый в горшке священный огонь. При помощи своих помощников взобрался он на вершину первого костра и пошёл дрожащими шагами к костру, на котором стояла привязанная княжна.

— Огонь очищает всё! — громко воскликнул он, — огнём очистится всякая скверна! Пылай, священный огонь, во славу громовержца Перкунаса! — с этими словами он хотел воткнуть факел в обвитый соломой костёр, но рука его с факелом в руке так и замерла в этом движении.

— Остановись! Остановись! — послышался сзади толпы, окружавшей костёр, повелительный, знакомый всем жмудинам голос обожаемого народом князя Витовта, и, словно буря, пригибающая прибрежный камыш, разрезая толпу, к подножью костра примчался сам великий князь Витовт Кейстутович в сопровождении князя Давида и многочисленной свиты.

— Остановись! Прекратить казнь! — повелительно крикнул он криве-кривейто, — или я тебя самого сожгу на костре. Сейчас освободить мою племянницу, княжну Скирмунду! Я знаю всё, она ни в чём не виновна! Цепи долой! — ещё громче крикнул он, и старый жрец Перкунаса не смел ослушаться. Он быстро подошёл к несчастной княжне и дрожащими руками расстегнул связывающую её цепь.

Покрывало упало с её лица. Но лицо это стало неузнаваемо. Очевидно, княжна, примирившись с мыслью о смерти, витала теперь вне пределов этого мира, она нервно оттолкнула жреца и закрыла лицо руками.

— Сходи с костра, княжна, ты свободна! — сказал ей жрец. — Твой дядя Витовт простил тебя.

— Иди, иди сюда, моя Скирмунда! — слышался голос Витовта, — иди сюда, моя несчастливица, иди скорей в мои объятия! На тебе нет никакой вины. Ты чиста перед людьми и Богом!

Но Скирмунда будто не слышала этих слов. Она подбежала к самому краю костра, глаза её пылали, голос звучал дикой энергией. Гибель ребёнка, собственный, только что вынесенный позор, переполнили чашу горя.

— Нет, дядя, нет, мой отец прав. Поруганная немцем, мать его ребёнка, я должна была умереть. Опозоренная, поруганная, я не могу больше быть честной женой честного славянского князя. Для меня есть только один исход, одно очищение — огонь! Огонь!

С этими словами и прежде чем кто-либо мог опомниться и воспротивиться ей, она выхватила пылающий факел из рук одного криве, и бросив его с размаху в кучу соломы, окружавшей малый костёр, смело взбежала на него и мгновенно скрылась в облаках белого дыма.

Огненные языки, как змеи, с треском и шипеньем поползли по всем сторонам костра. Крики ярости, боли и отчаяния понеслись диким хором из уст прикованных пленных.

Скирмунда в огне

Князь Вингала, поражённый в самое сердце этой последней сценой, бросился было к костру, чтобы погибнуть рядом с дочерью, но его не допустили.

Витовт и князь Давид стояли в глубоком отчаянье, бессильные, потрясённые до глубины души. Князь Давид не выдержал и разразился страшными, безумными рыданиями. Плакал и Витовт. Он твёрдо решил в самом близком будущем уничтожить на своей родине эту страшную религию крови и огня, жертвой которой пала теперь несчастная княжна.

А между тем, охваченный со всех сторон огненными языками, костёр начинал разгораться всё больше и больше. Дым чёрными клубами взвивался теперь к небесам и окутывал всю окрестность густым, непроглядным туманом.

Дикие крики прикованных к костру немцев перешли в душераздирающий визг и вой… Затем понемногу всё стихло. Только треск пылающих деревьев да вой пламени неслись от этого огненного моря.

Всё было кончено. Погибла невинная жертва, погибли и её мучители, погиб неприступный замок, гнездо развратных рыцарей-монахов.

Два дня пылал этот чудовищный костёр и два дня сторожили это пламя жмудины, словно кто-либо мог отнять у них их жертвы.

Мрачен и печален возвратился Витовт к своему стану. Отлучка его была недолгой, но в это время Ягайло успел со своими войсками не только настигнуть, но и опередить литовцев. Когда литовцы подошли с восточной стороны к Мариенбургу, с западной, на расстоянии пяти полетов стрелы от стен, уже виднелись палатки и шатры передовых польских войск. Осада была начата. Долга и томительна была эта осада. Комтур Генрих Плауен успел вооружить граждан, выжечь форштадты и засесть в крепости, так что выбить его оттуда не представлялось возможности. Приходилось морить гарнизон голодом.

Между тем, тихо тлевшаяся вражда между польскими панами и Витовтом всё разгоралась и разгоралась. Хотя союзники действовали сообща, но польские паны всё забирали на имя короны польской. Сдавшиеся города присягали ей же, скарб забирался в польские руки.

Витовт негодовал и неоднократно выговаривал об этом Ягайле. Ягайло, в свою очередь, чрезвычайно уклончивый и хитрый, валил всё на панов Рады и клялся Витовту, что он ни в чём не виноват.

Наступала осень. Отвратительная дождливая погода делала дороги непроезжими, войска начали терпеть недостаток в продовольствии, и в нём польские паны обделяли литовцев. Витовт не выдержал. Он снял осаду и, несмотря на все просьбы своего брата Ягайлы, быстро ушёл восвояси.

В этом поступке видна его глубокая политическая мудрость. Сокрушив неодолимую мощь крыжаков, отбросив их на несколько десятков и даже сотен миль от своих границ, он боялся теперь, что, окончательно их уничтожив, он усилит до крайности Польшу и сам создаст себе нового, ещё сильнейшего врага.

Обессиленного ордена ему теперь нечего было бояться. Рыцари, готовые на мир и дружбу, клялись быть его верными слугами, а в Ягайле и польских панах он изверился и боялся продолжать с ними союз, выгодный только полякам.

Не имея возможности один продолжать войну, Ягайло тоже отступил от Мариенбурга, и рыцарство ещё раз было спасено, но ненадолго. Через 60 лет оно окончило своё позорное существование, но не на поле битвы, не в борьбе с врагами, а за полным разложением своих мрачных сил!

Роман мой кончен; остаётся сказать ещё несколько слов о судьбе остальных героев.

Как Витовт обещал Тугану-мирзе, так и было исполнено. По просьбе великого князя, Папа, сидевший тогда в Авиньоне, в виду исключительного положения Литвы и Руси дозволил своим священникам венчать смешанные браки католичек с мусульманами и обратно, не принуждая последних креститься. Таким образом, последняя преграда была счастливо обойдена, и храбрый татарский удалец сделался мужем красавицы Розалии Барановской. В приданое за ней он получил громадные поместья в Малой Польше и право именоваться, с нисходящим потомством, Туган-Барановскими.

Не так удачно кончилась война для другого героя моего романа, пана Иосифа Седлецкого. Эпизод со сломанным мечом во время «поля» заинтриговал многих. У него было много врагов на Литве, много и соперников на руку Зоси Бельской. Хотя оба брата невесты не отказали ему в чести быть его поручителями, но необычный исход поединка смутил их. Они дали слово расследовать истину ввиду того, что молодой шляхтич метил на руку их сестры: обломки мечей были подобраны и переданы на суд, разумеется, тайный, опытных ковалей. Те прямо объявили, что меч был перекалён в одном месте гораздо позже его выковки.

С глазу на глаз объявили об этом братья Седлецкому и просили объяснения. Волнение выдало его! Хотя он и клялся затем всеми реликвиями, что бился вполне честно, но убеждение братьев в его виновности было уже составлено, и они смело предложили ему оставить и забыть их дом под страхом поединка с каждым из них.

Седлецкий не стал прекословить и убрался не только из замка воеводы Бельского, но совсем из Литвы. Продажа хутора, выкуп, полученный им за пленных и драгоценный клейнод, подарок Тугана-мирзы, доставили ему порядочный капитал, и он поспешил купить в своей излюбленной Великой Польше хороший фольварк и долго блистал на сеймиках своим хвастливым красноречием.

Старый пан воевода Здислав Бельский однажды, только однажды съездил на своё старое пепелище, в свой дедовский замок, вновь отбитый у немцев, но не смог прожить там и месяца. Ему всё чудилось, что в каждом углу прятались, склубившись словно змеи, немцы-крыжаки… Ему казалось, что и земля, и каменные стены, и даже воздух опозорен их прикосновением, заражён их дыханием.